Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

puzzleExists

Обычные люди

Доступен к скачиванию мой новый (исторический) роман "Обычные люди" о современном периоде становления еврейского ишува в Эрец-Исраэль. Он предназначен в первую очередь для тех, кто не хотел бы путать «Хашомер Хацаир» с «Хашомером», «Хапоэль Хацаир» с «Хапоэлем», «Хакибуц» с кибуцем, Шохата с Резником, Маню Вильбушевич с Манькой-налетчицей, Лукачера с Лукачем, а Вторую и Третью волны алии с, соответственно, «Колбасной» и «Сырной».
Как я обнаружил, разные степени такой неосведомленности свойственны не только жителям диаспоры или новым (и относительно новым) гражданам Израиля, но также и тем, кто окончил здесь местную школу.

Хотелось бы также надеяться, что книга будет интересна и более продвинутому в историческом плане читателю, поскольку от традиционной компиляции общеизвестных фактов ее отличает еще и авторская версия чисто человеческих мотивов, которые двигали действующими лицами – пусть и знаменитыми, но, в конечном счете, обычными людьми, а вовсе не эпическими гигантами и идеальными героями, какими их частенько представляют.
foto

Свидание

Ниже - стихо-прозаическая фантазия на тему известной ивритской песни, автором которой я намерен בס"ד заняться в ближайшие месяцы. Кто сможет догадаться, о ком идет речь?

Я стою на перроне в Тель-Авиве. Я еду в Хайфу. Я еду к тебе, на свидание с тобой. Это будет поистине офигенное свидание. Поистине офигенное… – от одной мысли о тебе у меня сводит губы. Ты, тебе, тобой… – эти коротенькие местоимения – «вместо имени я» – безразмерны, потому что должны вместить не просто твое имя, но огромную тебя, и это им удается, хотя и непонятно как. Ведь ты повсюду, куда ни посмотри: в слоистом воздухе, в потной жаре, в выгоревшем до желтизны газоне, в расхлюстанных солдатах, волочащих по платформе свои китбэги. Я вижу тебя в каждой девушке – к примеру, не могу оторвать глаз от той блондинистой солдатки, потому что она вылитая ты, хотя и не такая красивая, ниже ростом и без твоей медлительной грации. К тому же твои волосы не светлые, а черные, блестящие, с пушистым отливом. В общем, если присмотреться, она не похожа на тебя ничем, кроме того, что существует в пространстве, которое заполнено тобой.

И я отворачиваюсь, чтобы не обижать блондинку, потому что никакая женщина не любит, когда, глядя на нее, думают о другой. Но для меня-то ты не другая – для меня ты – всё, весь этот мир, включая блондинок, воздух, жару, газон и китбэги, и отвернуться от всего этого сразу невозможно в принципе, так что волей-неволей кого-нибудь да обидишь. А мне не хочется сейчас ссориться даже с мухой – во-первых, потому что муха – тоже ты, и, во-вторых, потому что у меня праздник, и не стоит портить его чьими-то мушиными обидами. Я еду на свидание – поистине офигенное свидание – до обид ли тут, сама посуди?

Поезд запаздывает. Солдаты укладываются покемарить – кто на мешке, а кто и прямо на асфальте. Их избалованные постоянной заботой винтовки бережно сдвинуты на живот и для надежности прикрыты ладонью – так мать сохраняет контакт с младенцем, чтобы вовремя уловить любое его движение. Моя рука тоже рефлекторно дергается за спину, как будто там и сейчас висит облезлый от неумеренной чистки «узи». Некоторые привычки, черт бы их побрал, не вытравишь до самой смерти. Я отворачиваюсь и представляю, как в это же самое время ты, может быть, стоишь на перроне в Хайфе, собираясь ехать ко мне.

О чем ты думаешь сейчас, какие мысли крутятся под черными блестящими волосами с пушистым отливом? Что ты чувствуешь? Наверно, в Хайфе еще жарче, чем в Тель-Авиве; прозрачная капелька стекает по твоей шее в ложбинку между ключицами, а потом, помедлив, еще ниже. Я провожаю ее взглядом, и голова моя плывет и кружится, облетая перрон и солдат, валяющихся там, как бревна после наводнения. В моих ноздрях – запах твоего тела; ты так долго работала в апельсиновых рощах, что твой пот пахнет оранжадом, как роса на цитрусовых плодах. Если бы мой язык мог дотянуться до Хайфы, я слизнул бы эту капельку… Только дай мне волю – и я вылижу тебя всю, как умирающий от жажды в пустыне вылизывает камень, покрытый ночной влагой. Как долго человек может прожить без воды? Как долго мы с тобой в разлуке? Удивительно, что я еще жив… У нас будет поистине офигенное свидание.

Не знаю, как там у тебя в Хайфе, но у меня в Тель-Авиве подходит поезд. Он поразительно красив, просто глаз не отвести – ведь его единственное назначение – отвезти меня на свидание, поистине офигенное свидание, а значит, он в принципе не может быть иным. Солдаты нехотя встают, подтягивая друг друга в вертикальное положение свободной от оружия рукой за другую, свободную от оружия руку, подхватывают опостылевшие китбэги-кибитки и волокут их к вагонным дверям. Я рефлекторно оглядываюсь и мотаю головой: у меня нет ни китбэга, ни винтовки, ни командира. Сегодня я налегке, легче пуха, и мне плевать на любых командиров, включая самого начальника Генштаба, потому что меня ждешь ты, а это важнее всего на свете.

Я устраиваюсь у окна и представляю, как ты тоже садишься в поезд, идущий навстречу, их Хайфы в Тель-Авив, и солдаты в твоем вагоне не перестают коситься на твою неописуемую красоту – только коситься, потому что боятся взглянуть прямо, чтобы не обжечь сердце. Как ты помнишь, я и сам довольно долго не осмеливался, пока ты не сказала, что не любишь косоглазых, а когда я ответил про ожог сердца, рассмеялась: ну и что, мол, подумаешь, экая важность, нашел что беречь; и я взглянул, и теперь у меня в груди тлеющий уголек; ну и что, экая важность… Тем не менее, я жутко ревную тебя к солдатам в твоем вагоне, ревную к поезду, к машинисту, к рельсам дороги, к небу и к жаре, которая выдавливает в ложбинку между твоими ключицами прозрачную капельку оранжада, недоступную моему жаждущему языку.

За окном твоя невидимая рука листает страницы с картинками: городские районы, пустыри, рекламные щиты, пальмы, машущие мне вслед зелеными лохмами и вереницу столбов, бегущих колонной по одному, как солдаты на тренировке. Поезд прибавляет ход, и пространство разворачивается рулоном веселенькой упаковочной бумаги в магазине подарков: его узор повторяется в ритме вагонных колес, ту-дук-тук-тук. Я никогда не дарил тебе подарков: их дешевизна казалась мне недостойной, сколько бы они ни стоили. Ты неправ, говорил мне Шалом, женщины любят подарки, пусть и самые маленькие. Наверно, так оно и есть, но у меня рука не поднималась унизить тебя какой-нибудь безделушкой, будь то колечко, ожерелье или двухсотметровая океанская яхта – особой разницы между ними я не видел и не вижу. Конечно, они отличаются в цене, но можно ли совместить цену с бесценным?

Я сижу у окна с левой стороны, и ты наверняка тоже. Но это мало что значит; когда наши встречные поезда промчатся навстречу друг другу где-нибудь в окрестностях Хадеры, мы не успеем заметить ничего – вообще ничего. На инертной сетчатке глаза не останется ни малейшего следа тепловоза, вагонов, закрытых дверей, вереницы окон и в одном из них – склоненной к стеклу черноволосой головы с пушистым отливом. Вместо всего этого будет лишь слитная грохочущая полоса, на секунду-другую прорезавшая упаковочную бумагу, как лезвие канцелярских ножниц. А если невовремя моргнуть или отвернуться, то не заметишь и лезвия, и в следующий момент снаружи вновь будет ритмично – ту-дук-тук-тук – разворачиваться все тот же рулон с его назойливым узором. Видимо, это и называется «в мгновение ока» – частичка времени, малая настолько, что глаз не успевает увидеть тебя, хотя ты есть. К счастью, мне не требуется ока и его мгновений – я вижу тебя постоянно, всегда и повсюду, на любых скоростях. Поэтому я уверенно закрываю глаза и, ни о чем не беспокоясь, до самой Хайфы думаю о тебе и о нашем поистине офигенном свидании.

Вокзал. Мы выходим на улицу, и души сводит судорогой от близости тел. На поверку, тела тоже не очень-то свободны: они отяжелели и словно плывут в густом непрозрачном аквариуме замедленного сна, так что я с трудом поднимаю руку, чтобы остановить такси. К счастью, таксисты зорки на клиентов, машина тормозит, и мы едем в гостиницу – молча, не смея касаться друг друга, чтобы не взорвать город термоядерным зарядом прикосновения. Мы молчим и не шевелимся, но шофер почему-то поеживается; от вас можно прикуривать, говорит он, когда я расплачиваюсь, расплакиваюсь, расплавляюсь, и я киваю, но его слова доходят до меня только в лобби, едва прорвавшись сквозь чертов аквариум.

Комната 634, говорит портье и зачем-то подмигивает. В лифте я начинаю бояться, что мы не доедем, что-нибудь случится, сломается, порвется – например, откажет электричество, ведь мы вобрали в себя всю его мощь, мы два электрода, искрящих переизбытком заряда, так что на лифт может не хватить. Но как-то обходится, двери открываются, мы идем коридором, вот 634, говоришь ты, и начинаешь раздеваться прямо с порога, и сбрасываешь с себя всё уже на полпути к окну, а я замираю у двери и смотрю на твой силуэт на фоне яркого лета, стройное на ярком, пушистый отлив волос, поющая арфа бедер и полоска света между ними, как будто там у тебя еще одно солнце.

Минутку, подожди, подожди минутку, говорю я, удивляясь звуку своего голоса. Мы открываем воду, как отворяем кровь, и стоим под струями, наконец-то прижавшись, грудь на грудь, живот к животу, вминаясь телом в тело, превратившись в четвероногое многорукое многомокрое существо, всхлипывающее, стонущее, шепчущее, смеющееся. Вода смиренно обтекает нас; мы рыбы, мы дельфины, мы киты, мы горячая лава, мы гейзеры, мы изверги, извергающиеся друг в друга.

Мы стоим тут уже час, говоришь ты; откуда ты знаешь, спрашиваю я; ты смеешься: да вот же часы на стене, специально для таких как мы, часы по имени Не-пора-ли. Пора, говорю я, поднимаю тебя на руки и несу к постели, и от тебя пахнет цветами, а с пальцев стекает на ковер вода. Ты лежишь на спине, а я превращаюсь в ладонь и медленно глажу тебя всю, начиная со лба, по щекам, шее, плечам и ложбинке между ключиц с капелькой оранжада – и дальше, по груди, животу и бедрам, между которыми уже заново разгорается поутихшее было солнце. О чем ты думаешь сейчас, что чувствуешь?

Это поистине офигенное, фантастическое свидание… Перед закатом мы спускаемся к морю, на пляж. Мы стоим на остывающем песке и нюхаем соленый морской воздух, как лесные олени, как полевые волы, привыкшие к запахам земли, зелени и созревших плодов. Наши ноздри трепещут при каждом вдохе, нащупывая и слизывая соль оленьими, воловьими языками. Мы смотрим на солнце, зависшее над морем, уже касаясь его усталыми губами. Мы смотрим на солнце – ты из Тель-Авива, я из Хайфы – и наши взгляды встречаются там, в оранжевом, сочащемся оранжадом провале, на который медленно наползает, наползает, наползает туманная створка горизонта.

Ты красива так, что уголек в моей груди вот-вот взорвется, разлетится на сотню оранжевых осколков; ну и что, экая важность... Ты со мною до темноты, ты со мною всегда, тебя нет рядом, мы вместе, мы в разлуке, и мне плевать на Хайфу – как, впрочем, и на Тель-Авив. Что мне в этих пустых именах? На месте имен я держу местоимения: тебе, тобой, тебя, ты, ты, ты… Ты видишь, какое у нас свидание – поистине офигенное, правда? О чем ты думаешь сейчас, что чувствуешь? Что ты чувствуешь сейчас, сейчас, сейчас…
puzzleExists

Гоголевские чтения

На вечер, посвященный 200-летию первой публикации повести Н. В. Гоголя «Тавас Тапухи», я приехал со значительным опозданием. Небольшой зал Иерусалимской общинной библиотеки был полон, люди стояли в дверях. Кто-то читал текст великого произведения – в микрофон, так что хорошо было слышно даже в коридоре. Я прислонился к стене, вытер со лба пот и стал слушать.
«При въезде на базу, – донеслось из динамиков. – При въезде на базу…»

*     *     *
Collapse )