Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

foto

Ответ на "Послание к евреям"

Несколько дней тому назад публицист и историк Е.Н. Понасенков опубликовал на своем канале Ютуба своеобразное "Послание к евреям", где призвал еврейскую "общину" осудить/приструнить цукербергов, альбацев и прочую прогрессистскую шваль, которой приписал еврейское происхождение.

Тем самым он, пусть и в неявном виде, в очередной раз возложил на евреев ответственность за преступления левых подлецов. К несчастью, этот нелепый взгляд давно уже превратился в стереотип (взять хоть недавнюю книгу М. Веллера, где ему посвящена целая глава). Мой видеоролик - ответ как Е.Н. Понасенкову, так и всем, кто разделяет эту ложную и разрушительную прежде всего для самих евреев точку зрения.

foto

Из Киплинга

Думаю, самое время привести здесь свой старый перевод стихотворения Р. Киплинга. В новых обстоятельствах оно звучит особенно актуально. Моим американским друзьям.

За дочь и за жену,
За всё, чем свят и жив,
Восстань и встреть войну,
И Гунна у межи.
Твой мир разрыт и смят,
Разграблен, осквернён...
Куда ни кинешь взгляд –
Руины, сталь и стон.

Лишь заповедь Отца
Стучит в твоем виске:
"Дай мужество сердцам
И силу дай руке."

Ты снова слышишь речь,
Что слышал испокон:
"Свистящий страшный меч
Всему теперь закон."
Ты прежней нитью сшит
Со всеми, кто готов
Рубить, давить, душить
Неистовых врагов.

Комфорт, богатство, смех,
Утехи и мечты
Растаяли во тьме -
Остался только ты.
Чтоб встретить ужас дня,
Нагого, как напасть,
Чтоб, мужество храня,
Не дрогнуть, не упасть.

Лишь заповедь Отца
Стучит в твоем виске:
"Дай стойкости сердцам
И силу дай руке."

Надежды ложной пшик
Не выведет к заре -
Лишь жертвенность души
На жадном алтаре.
На всех нас потому -
Судьба и жизнь одна.
Как выжить одному,
Коль рушится Страна?
foto

"Мы не любили русских"

Мой новый роман называется "Мы не любили русских" и посвящен особой породе людей, обозначаемых словом «поэты» - и тому, как с ними обычно поступает человечья стая во всех ее многообразных формах и проявлениях. А кроме того, эта книга – о Стране и о ее войнах, внешних и внутренних, служащих фоном для главной темы повествования.
Не найдя роману достаточно емкого и в то же время не слишком тяжеловесного названия (заголовок типа Das Leben des deutschen Tonsetzers Adrian Leverkühn, erzählt von einem Freunde приличествует разве что сумрачному германскому гению), я решил прибегнуть к способу, которым пользуются в таких случаях поэты (в конце концов, роман-то о них!), а именно – назвать текст по первым его словам.
Первую главу (из шести) можно прочесть здесь.
foto

Израильские шлягеры - в переводе на русский

Израильские шлягеры на слова ивритских поэтов - в переводе на русский.

Теперь - на Ютубе.
Стихи Рахели, Натана Альтермана, Леи Гольдберг, Наоми Шемер, Нахче Хаймана в переводе на русский Алекса Тарна.
Режиссер и продюсер - Лилия Соколовская.

Заявки на гастроли принимаются - спешите, пока расписание еще не забито до отказа!

foto

Не надо еще бы!

Душа приневолена к некой печали.
Еще бы! Еще бы!
Дожди прожурчали, ветра прокричали
В груди у чащобы.

Цирюльник под ноль остригает мальчишек
К началу учебы.
Подкошенной прядью печали излишек
Мелькает. Еще бы!

(Юнна Мориц)

Пародия называется «Не надо еще бы»

По русской земле оголтело и дико
Ползут русофобы –
Отнять наши лапти, забрать наше лыко –
Ещё бы, ещё бы!

Но есть у земли неподкупная Юнна –
Не зная хворобы,
Звенит балалайка её, многострунна,
Ещё бы, ещё бы!

Идёт в наступление стих русопятый,
Немедленно чтобы
Воскрес православный младенец распятый –
Ещё бы, ещё бы!

И люди не знают, куда бы им деться
От этой стыдобы…
Мадам поэтесса, мадам поэтесса,
Не надо ещё бы…

(Алекс Тарн)
foto

Памяти поэта

Он был фантастически популярен – и об этом лишний раз свидетельствует количество некрологов, элогий, эпитафий и просто скромных поминальных речей в одно-два предложения, волна которых захлестнула Сеть в эти дни. Люди пересыпают слова о нем из «поста» в «комментарий», как песок из ладони в ладонь, и этот песок, как песку и положено, постепенно просачивается меж пальцев и вскоре иссякнет вовсе. Те, кто слышали Жванецкого, уйдут в свою очередь, а тем, кто не слышали, наши восторги непонятны совсем. От него остались лишь имя и звук – а память о звуке, пусть и самом чудесном, тает быстрее, чем мороженое на летней одесской набережной.

Говорят, он очень хотел быть писателем и, возможно, даже пробовал – перед тем как порвать и стереть, но хорошо понимал, что не будет им никогда – по упрямой, ни в какие рамки не лезущей природе своего таланта, и оттого потаенно, но заметно завидовал «настоящим писателям». А те, конечно, радовались, чувствуя эту зависть, и покровительственно пестовали ее; так, в свое время, раскрученные шестидесятники свысока похлопывали по плечу Владимира Высоцкого. Еще бы: они-то были «большими поэтами» (нас мало, нас может быть четверо…), а он – всего лишь бард. Всего лишь бард – как некий Шекспир.

Нет-нет, конечно, Жванецкий не был писателем; в отрыве от интонации, от сцены, от захлебывающейся скороговорки, чей поток то и дело разливается в медлительную, обманчиво спокойную заводь, из которой вдруг нежданно-негаданно выскакивает то черт, то водяной, то русалка – в отрыве от всего этого его тексты воспринимаются с трудом; фразы распадаются на составные части, ломаются словоподчинение и словосочетание. Так не пишут – не потому, что не велит некий строгий канон, а потому, что такие тексты нечитабельны. К примеру, миниатюра про раков (большие, но по пять), от которой каталась под столом вся страна, уморительна в сценическом исполнении и начисто теряется на бумаге.

Не писателем – тогда кем? Стендапистом – или, как выражались ранее, «мастером разговорного жанра», а то и того пуще – «конферансье»? От последнего слова меня передергивает, от него веет «капельдинером» и «метрдотелем», а проще говоря, «халдеем». Но и «стендапист» вряд ли годится. Посадить Михаила Михайловича на одну грядку с, извините за выражение, Задорновым, Петросяном и Сайнфельдом? – «Ну бээмет», как говорят у нас, сочетая браком многозначную частицу русского языка с одним из важнейших слов ивритского Танаха.

Нужное название – поэт. Если принять за основу определение поэзии как текста с качественно более высоким уровнем связности, чем тексты другого рода (проза, научный текст, протокол, официальный документ и проч.), то Жванецкий, несомненно, поэт – причем, поэт выдающийся, самого большого масштаба. Его тексты сверкают не просто неожиданными, но ошеломляющими связями между словами, которые берутся из принципиально разных, несовместимых опер, но загадочным образом подходят друг другу, что называется, тютелька в тютельку.

Мир его образов – не политический, не социальный, а чисто литературный, языковой. Политика, социология, фронда и прочие «жареные» дела – вторичны, они сами собой вытекают из замечательных языковых открытий. Корень репризы «Красноярский край покрывает Швейцарию, как бык овцу» – в двойном значении слова «покрывает» – сначала поэт видит это, а уже потом выстраивает оболочку.

Природа смеха – в радости открытия связи, которая всю жизнь пребывала у тебя под носом, но ты об этом не догадывался, пока не пришел кто-то, увидевший, оформивший и показавший. И ты смеешься, пораженный разоблачением мнимого несоответствия – и чем большим было это прежде узаконенное несоответствие, тем смешнее его низвержение в правильный масштаб.

Жванецкий был гением поэтического образа: ведь образ – не что иное, как связь между словами и явлениями. Он вытаскивал их, как фокусник из цилиндра, рифмуя узбека с женщиной, бригадира с похоронами, шоколадные батончики с Розой Люксембург – и всякий раз выходило поразительно к месту и оттого уморительно смешно. В этом была суть его гениальной поэзии – в открытии новых связей, а вовсе не в производстве хохм. Он не был хохмачом, не был сатириком, не был стендапистом – он был настоящим Поэтом.

К несчастью для памяти о нем – которая, увы, будет существенно короче, чем память о других больших поэтах – многие связи в его стихах задавались интонацией, паузой, звуком, выражением лица, то есть чем-то в принципе мимолетным. Еще и поэтому память о его гениальности будет жива, лишь покуда живы мы, слышавшие его вживую.

Как геометр сыпучих слов и Колумб языковых открытий, он мог существовать лишь в пространстве русского языка, в котором родился и вырос; лишь этот омут был знаком ему на нужную глубину погружения. Другого материала у него попросту не было – хотел он того или нет. Но метод его работы, заключавшийся прежде всего в поиске связей, в таинственной игре словами и смыслами, – чисто еврейский. Так что в определенном плане кончина Жванецкого – событие для России знаковое. Ушел еще один выдающийся еврейский поэт русского языка, порожденный сложными процессами ХХ века – ушел вслед за собратьями того же масштаба: Бабелем, Мандельштамом и Пастернаком. Теперь шафаревичи и солженицыны могут вздохнуть с облегчением в тиши своих повапленных гробов: других таких жванецких у России уже не будет: евреи там более-менее кончились. И хорошо, что так.

Ну а я, пересыпающий слова из ладони в ладонь вместе со всеми, закончу свою элогию подходящим к случаю четверостишием одного из вышеупомянутых еврейских поэтов и пленников русского языка:

Нам остается только имя:
Чудесный звук, на долгий срок.
Прими ж ладонями моими
Пересыпаемый песок.
foto

Избранные места из частной переписки

20.9.20хх, гор. Саратов
Уважаемый N.N!
Пишу в расчете на помощь. Вам, без сомнения, известно стихотворение моего деда Михаила Чебрикова «Немка», признанное всеми одним из лучших произведений фронтовой поэзии. Напомню, что его высоко оценили такие выдающиеся мастера, как Сергей Житомиров, Александр Шмуцкий и Виктор Седов. По понятным причинам оно не было напечатано фронтовыми газетами, но имело широчайшее хождение в окопах и на передовой. Солдаты переписывали его на клочках бумаги, заучивали наизусть, передавали из уст в уста. Впоследствии его не раз хотели опубликовать в сборниках стихов военного времени, но всякий раз мешал лживый кагал завистников из Союза т.н. «советских писателей».
Как вы, несомненно, знаете, выдающуюся, хотя и неоднозначную роль в судьбе этого шедевра сыграл известный поэт и популяризатор фронтовой поэзии Николай Петушков. Ему впервые удалось напечатать стихотворение моего деда в сопровождении заслуженно высокой характеристики. «Даже если бы от всех окопных стихов того времени осталось лишь это восьмистишие, – писал Петушков, – его было бы достаточно, чтобы выразить невыразимый трагизм той великой и ужасной войны».
К сожалению, чтобы обойти безжалостную цензуру времен застоя, Петушкову пришлось сильно, почти до неузнаваемости, отредактировать стихотворение. Вы можете сравнить его с оригиналом, который я здесь не привожу, поскольку он, без сомнения, хорошо Вам известен – в отличие от версии Петушкова. Вот она, оцените:

Ту высотку вся рота осаживала,
А наш взвод, как назло, не успел.
На тридцатой минуте сдалась она,
Как пошел бог войны в артобстрел.

Полетели снаряды пудовые,
Так, что стихло дыханье в груди.
Не печальтесь, братишки суровые, –
Есть сраженья еще впереди.

Не правда ли, чудовищно? Дед, увидев эту публикацию, расстроился настолько, что слег и больше уже не вставал. Оригинальный текст бессмертного восьмистишия увидел свет лишь после кончины его автора, в период горбачевской перестройки. К Михаилу Чебрикову пришла наконец заслуженная слава – пусть и посмертная, запоздалая. Тем отвратительней выглядят нынешние посягательства на авторство стихотворения «Немка». Внезапно объявились так называемые потомки другого «фронтовика» по имени Джабраил Ниязов, которые утверждают, что обнаружили это восьмистишие во фронтовом архиве их покойного деда, написанное его рукой и датированное декабрем 1944 года. На этом основании они считают Ниязова автором стиха, а моего деда, соответственно, объявляют плагиатором, присвоившим чужой шедевр.
Пожалуйста, поддержите меня своим высоким авторитетом специалиста. Наш долг – хранить честь фронтовых поэтов от посягательств самозванцев и авантюристов.
С уважением,
Геннадий Чебриков.

22.9.20хх, гор. Франкфурт
Уважаемый Геннадий,
Я получил Ваше письмо и пребываю в некотором недоумении, поскольку никогда не был специалистом не только по фронтовой поэзии, но и по литературе вообще. По-видимому, произошла какая-то ошибка. Возможно, Вы имели в виду другого N.N, моего тезку-филолога, который проживает здесь же во Франкфурте и с которым я имею честь дружить. Я взял на себя смелость переслать ему Ваше письмо, и он ответил, что никогда не слышал о стихотворении «Немка», хотя и знавал поэта Николая Петушкова. Не могли бы Вы прислать текст оригинала, дабы окончательно прояснить, о чем идет речь?
С уважением,
N.N.

23.9.20хх, гор. Саратов
Уважаемый N.N!
Спасибо за ответ. Он немало меня удивил ввиду огромной известности, которая сопровождала и сопровождает бесчисленные публикации и перепечатки стихотворения моего деда. Возможно, причина вашей странной неосведомленности в том, что вы эмигрировали из России до публикации оригинала? Видимо, так оно и есть. Вот оригинальный текст этого, без преувеличения, великого восьмистишия:

Михаил Чебриков, «Немка»

Этой немке два взвода засаживало,
Ну а наш, как назло, не успел.
Под тридцатым уже померла она,
Как пошел бог войны в артобстрел.

Полетели снаряды пудовые,
Так, что спёрло дыханье в груди.
Не печальтесь, братишки суровые, –
Много немок еще впереди.

Привожу его по вашей просьбе, хотя и сильно сомневаюсь, что вы сможете оказать мне помощь в борьбе за честь деда по причине постыдного – не побоюсь этого слова – незнакомства с предметом.
С уважением,
Геннадий Чебриков.

25.9.20хх, гор. Франкфурт
Уважаемый Геннадий,
Вы правы: мы вряд ли готовы оказывать Вам помощь в деле защиты авторских прав на это восьмистишие (честно говоря, язык не поворачивается назвать такую низкопробную во всех смыслах поделку «стихотворением»). Позвольте лишь дать Вам дружеский совет. Думаю, Вам следует хорошенько поразмыслить: стоит ли настаивать на том, что авторство столь чудовищного текста принадлежит Вашему покойному деду? Неужели Вам никогда не приходило в голову, что присланное Вами восьмистишие скорее пятнает, нежели чтит святую память фронтовика – защитника Родины?
На Вашем месте я бы обрадовался, что нашелся другой претендент на авторство. Стоит ли оспаривать претензии упомянутого Вами Джабраила Ниязова? Не лучше ли вздохнуть с облегчением и почтить память деда, используя иные, более достойные поводы, которые, я уверен, в изобилии найдутся в его героической биографии?
Искренне Ваш,
N.N.

2.10.20хх, гор. Саратов
Неуважаемый N.N!
Ты попросту подлец. Я не могу отыскать слова, чтобы выразить глубину моего потрясения и возмущения твоей отвратительной писулькой. Мне понадобилось больше недели и два пузырька нитроглицерина, чтобы прийти в себя и сесть за ответ. Наверно, в данном случае съеденный мною нитроглицерин следовало бы употребить по другому – взрывчатому – назначению. По-народному говоря: чтоб тебя разорвало!
В великом стихотворении моего великого деда заключена великая правда великой войны. Да, временами эта правда была горькой. Но значит ли это, что от нее следует открещиваться? Хотя креста на тебе наверняка нет – иудина ваша порода… Да, временами с немками на освобожденной от фашизма территории поступали не слишком обходительно. Но можно ли ждать иного со стороны солдат, чьи дома были разрушены и осквернены, а семьи подверглись ужасным мучениям – вплоть до смерти? Можно ли осуждать их за желание отомстить фашистским извергам?
В твоих гадостных словах слышится не только вопиющая неблагодарность мерзавца, спасенного от фашистской чумы теми же самыми солдатами, чью честь ты сегодня попираешь хамским ботинком немецкого производства. В них слышен топот эсэсовских сапог, взрывы гитлеровских бомб и снарядов, крики истязаемых советских людей и пропагандистский лай Геббельса. Может, ты и есть последыш Геббельса? Похоже на то.
Будь проклят, подлый иудо-фашистский прихвостень!
Геннадий Чебриков.

3.10.20хх, гор. Франкфурт
Дорогой Геннадий,
Вряд ли стоит так нервничать. Нитроглицерин в больших количествах вреден организму. Меньше всего я намеревался Вас обидеть. Вы правы, восьмистишие Вашего деда действительно отражает горькую правду той войны. Но давайте спокойно спросим себя: вся ли тогдашняя правда заслуживает сегодняшнего упоминания? Просто упоминания – не говоря уже об оправдании, а то и прославлении, прямо скажем, неприглядных поступков? Неужели вы настаиваете на том, что действиями, описанными в стихотворении Вашего деда, следует гордиться?
Поймите меня правильно: я ни в чем не обвиняю Вашего деда, оказавшегося в невозможных обстоятельствах ужасающей войны. Не обвиняю, потому что не думаю, что у нас, сегодняшних, есть право судить их, тогдашних. Тогдашних судили тогдашние, судили тогда. Но никто не может отнять у сегодняшних права судить сегодняшних, судить сегодня. И это именно то, чем мы с Вами занимаемся сейчас. Вы СЕГОДНЯ прославляете ту ментальность, те действия, которые по всем СЕГОДНЯШНИМ параметрам являются преступными. И я, СЕГОДНЯШНИЙ, не могу не выразить своего отвращения и осуждения по этому поводу. Я осуждаю и обвиняю не Вашего деда – я осуждаю и обвиняю СЕГОДНЯШНЕГО Вас, Геннадия Чебрикова. Обвиняю Вашу готовность гордиться этим мерзким стишком, осуждаю Ваше стремление распространять его в сопровождении лозунга «Можем повторить!», читать его со сцены и учить ему нынешних детей – ЗАВТРАШНИХ солдат.
Постарайтесь это понять – и чем скорее, тем лучше.
С наилучшими пожеланиями,
N.N.

12.12.20хх, гор. Франкфурт
Привет, дружище!
Поздравляю тебя с наступившей Ханукой. Постарайся не слишком баловать внуков подарками… Хотя, с другой стороны, на фига мы, старики, еще нужны, если не для этого?
Заодно сообщаю, чтобы ты не искал меня в Фейсбуке – я вынужден был закрыть свой аккаунт. Помнишь того чудика из Саратова, который прислал нам фронтовой стишок про изнасилование немок? Представь, это не кончилось обычной перепиской. Сукин сын натравил на меня целые полчища сетевых троллей. Трудно вообразить, сколько грязи и поношений они вылили на мою седую голову. А вчера кто-то разбил камнем наше окно… – я начинаю опасаться, что подонки добрались и до Франкфурта.
Страшно, дружище, – не за себя, за внуков. С кем они останутся, когда мы уже не сможем баловать их на Хануку?
Как видишь, адрес электронной почты я тоже поменял. Пока не давай его никому из знакомых – давай переждем с этим месяцок-другой.
Обнимаю,
твой,
N.N.
foto

Не пугайтесь - это Глюк

Неоспоримая объективность спортивных наград подкрепляется очками, голами, секундами и прижатыми к ковру лопатками. Справедливость научных регалий менее очевидна, но тоже более-менее связана с чем-то ощутимым: с масштабными теориями и открытиями, с новыми методами, лекарствами и материалами.

В отличие от них, литературные премии абсолютно волюнтарны, то есть критически зависят от уровня лоббирования, политического климата, мелкого интригантства, личных пристрастий и взяток на уровне "ты мне - я тебе". В отсутствие голов, очков и открытий, обоснованность литературной премии оценивается даже не по принципу "кому дали", а "кому НЕ дали".

Нобелевская премия по литературе - яркий тому пример.
Я ничего не имею против Гао Синцзяня (француза, а не то что вы подумали) и Видиадхара Найпола (британца, а вовсе не...).

Готов также понять, что жизненно важно продемонстрировать интернациональность награды путем вручения ее Орхану Памуку, Мо Яню и Тумасу Транстрёмеру, имена которых я услышал впервые вместе с новостями о присуждении и тут же забыл раз и навсегда.

Допускаю, что попросту не смог вникнуть в замысловатое обоснование награды, выданной "за создание бесчисленного количества обличий удивительных ситуаций с участием посторонних" (Джон Кутзее, ЮАР) или "за музыкальные переливы голосов и отголосков в романах и пьесах, которые с экстраординарным лингвистическим усердием раскрывают абсурдность социальных клише и их порабощающей силы" (Эльфрида Елинек, Австрия).

Соглашусь даже, что далеко не всегда популярность является синонимом качества (Боб Дилан), и потому отчего бы не исправить ошибку четырехлетней давности, наградив поэтессу, чье имя известно лишь сотне-другой читателей поэтических альманахов (нынешняя лауреатка Луиза Глюк).

Все так, все так. Одно вызывает недоумение. Каким образом (учитывая вышеприведенный весьма неполный список недоразумений и ноунеймов) вне Нобелевской премии остались такие люди как Оскар Уайлд, Ромен Гари, Соммерсет Моэм, Стефан Цвейг, Курт Воннегут, Трумен Капоте, Кобо Абэ, Том Вулф, Умберто Эко, Харуки Мураками - и еще десятка два-три очень звонких имен, которыми вы, без сомнения, можете дополнить этот навскидку составленный перечень. Как? Почему? Боб Дилан - да, а Жорж Сименон, Стивен Кинг и Джеймс Паттерсон - нет? И если уж дают певцам, то почему именно Дилану, а не куда более значительному поющему поэту Леонарду Коэну?

Короче говоря, получается, как в детской песенке: "В потолке открылся люк - не пугайтесь, это Глюк". Не удивлюсь, если автору этого стишка тоже вручат Нобелевку - если не "За безошибочный поэтический голос, который своей строгой красотой делает индивидуальное существование универсальным" (Луиза Глюк, 2020), то уж точно "За влиятельную работу, которая с помощью языковой изобретательности исследовала периферию и специфику человеческого опыта" (Петер Хандке, 2019).
foto

Людоедские валенки

В который уже раз в русскоязычном дискурсе по обе стороны Атлантики вспыхивает обсуждение печально известного стихотворения «Валенки», авторство которого приписывается покойному Иону Лазаревичу Дегену. Очередное обострение произошло сейчас, после опубликованной в июльском номере «Нового Мира» статьи проф. И.Н. Сухих, которая вызвала рефлекторную реакцию мнимых «защитников» Иона Лазаревича, проживающих, по иронии судьбы, плечом к плечу с внуками тех, от кого юный танкист Деген защищал свою Советскую Родину. Теперь настало время защитить его самого – защитить от навязанной ему связи его судьбы и творчества с этим скандальным восьмистишием – постыдным этически и ничтожным эстетически.

Утверждаемое в священной Книге человеческое Богоподобие – залог нашей способности служить мостиком между Создателем и реальностью мира, заведомо построенного на пожирании других – в том числе и себе подобных. Именно поэтому мы не можем полностью избавиться от людоедства, но не должны и позволять ему овладеть нашим существом. Человеческая жизнь священна. С этой двойственностью трудно смириться, в ней нелегко разобраться. Нелегко, но необходимо.

Нам должна быть отвратительна людоедская ментальность, предполагающая утилитарность и взаимозаменяемость людей, грошовую ценность их бытия. Нам, вышедшим из страны Советов, она знакома более чем. Советские руководители и советские генералы, измерявшие доблесть вверенных им строек и армий количеством израсходованного «пушечного мяса», советские историки и поэты, восхвалявшие эти чудовищные преступления, советские люди, дружно подпевавшие им… – всё это – проявления людоедской ментальности, нуждающейся не только в основательном искоренении, но и в постоянной прополке.

Три года назад, сразу после кончины Иона Дегена, Сеть наполнилась ужасающим текстом, который был (предположительно) написан семнадцатилетним мальчиком, не слишком осознающим людоедский смысл написанного. «Стих» цитировали в качестве похвалы, как памятник ушедшему, как след, оставленный им в грядущих поколениях. Этот шум казался мне тогда – как и сейчас – величайшей несправедливостью по отношению к Иону Лазаревичу – удивительному человеку, чьим главным качеством было упрямое утверждение своего личного человеческого достоинства. Это и стало его памятником, его следом, его славой – человеческое достоинство. Достоинство – а не советская, недостойная человека ментальность, кровавой лужей разлитая по «стихотворению» «Валенки».

Неспроста сам Деген не любил, когда ему напоминали об этом тексте. Но, увы, было уже поздно – не вырубишь и топором. И эта, повторю, величайшая несправедливость сильно задевала меня в те дни. Хотелось заткнуть уши, лишь бы не слышать несущееся со всех сторон: «валенки… валенки… валенки… гениальное стихотворение… правда о войне… валенки… потрясающе… валенки…»

Валенки восхваляли «Валенки» и, восхваляя, ожесточенно набрасывались на тех, кто осмеливался хотя бы полусловом усомниться в адекватности этого кощунственного шума – в том числе и на меня. Позже, проанализировав случившееся, я пришел к выводу, который кажется мне наиболее вероятным. «Адекватными» двигал стыд. Стыд за «ватную» часть своей «адек-ватности». Стыд за то, что стихотворение, подобное «Валенкам», могло вызвать их восхищение. Стыд за то, что они могли хвалить такое, одобрительно цокать языком, послушно вторить болтунам и конъюнктурщикам. Стыд за людоедскую часть собственной ментальности. А уже вследствие этого стыда возникла и противоположная реакция осуждения. Осуждая оппонентов, они оправдывали своего внутреннего людоеда – ни больше, ни меньше.

Профессор Сухих (статью которого я прочитал с симпатией и интересом), в числе прочего, пишет, что «большинство читателей-почитателей не сомневаются в авторстве И. Дегена». Я не проводил серьезного исследования на эту тему, а потому скажу только о себе: я сомневаюсь. Более того: мне очень нравится версия, очищающая имя Дегена от гадкого восьмистишия, прилипшего к подошве обуви этого замечательного человека. Коренев? Пусть будет Коренев. Голосую обеими руками.