Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

foto

Вздохи скрипки

Шауль Черниховский
Вздохи скрипки

На реках Бавеля, привольно текущих,
Мы плакали, голы и сиры,
На скорбные ветви, под скорбные кущи,
Повесив кимвалы и лиры,
Мечтая о Городе Бога поющем
На реках враждебного мира.

И струны под пальцами ветра вздыхали
В ничтожестве рабства, в юдоли печали.

Века пролетели, но, стары и юны,
Мы той же мелодии вторим.
По-прежнему грустно поют наши струны,
И радость приправлена горем.
Рождаются дети, сменяются луны –
Всё к тем же заплаканным зорям.

И прячутся скорби в напевах веселья,
Как вечная мгла по углам подземелья.

Когда же конец этим тяжким веригам?
Напрасно я жаждал ответа.
Напрасно искал по брошюрам и книгам
И думал упорно об этом.
Лишь сон меня радовал благостным мигом,
Но зло возвращалось с рассветом.

Я гнался за правдой – угрюмо, устало…
Но лучше не стало. Но лучше не стало.

Кто будет той песни последним пророком?
Кто стон на прощанье услышит?
Неужто она с возвращеньем к истокам
По-прежнему душит и дышит?
И в гимне победы, святом и высоком,
Тот плач не становится тише?

Неужто закончится наше увечье
Лишь там, где кончаются дни человечьи?..

(пер. с иврита Алекса Тарна)

Трудно поверить, но это стихотворение написано очень молодым человеком. Точной даты у меня нет, известен только год публикации первого сборника стихов, куда оно включено (1898). К тому моменту Шаулю Черниховскому еще не исполнилось 23-х лет.

Российский иврит тогда цвел поистине пышным цветом. При всем уважении к усилиям Элиэзера Бен-Йегуды в Эрец-Исраэль, главным центром современного литературного иврита были в ту пору еврейские писатели, издатели, просветители и публицисты Российской империи. Через двадцать лет этот роскошный сад будет безжалостно вытоптан большевицкими сапогами, а часть «садовников», перебравшись в Святую Землю, заложит там основы нынешней ивритской литературы.
Но вернемся в конец XIX века; в одной Варшаве уживались тогда два крупных ивритских книгоиздательства – «Ахиасаф» и «Тушия». Хозяин второго, писатель Бен-Авигдор, целенаправленно разыскивал молодых талантливых авторов и, конечно, не мог не обратить внимания на Шауля Черниховского. Ему и досталась слава издателя первых книг этого выдающегося поэта.
foto

Поэт Катастрофы

Ицхак Кацнельсон родился в июле 1886 года в белорусском местечке недалеко от Гродно, но рос, учился и работал в Лодзи – одном из важнейших культурных и промышленных центров Царства Польского (в составе Российской империи до ее развала). Профессионально занимался дошкольным детским образованием (как и отец Натана Альтермана), писал прозу, стихи и пьесы на идише.

С началом Второй Мировой решил, что будет безопаснее пережить войну в Варшаве, куда и переехал вместе с женой и тремя сыновьями. В гетто был участником подполья, учил детей ТАНАХу и литературе. Подпольщики позаботилось о разрешении на работу для Кацнельсона и его старшего сына Цви; пытались также добыть семье фальшивые документы, чтобы вырваться из обреченного гетто.

Документы (с визами Гондураса) были получены уже после того, как жена и два младших сына Кацнельсона попали под метлу одной из первых немецких «акций»: в июле 42-го их отправили в «душевые» фабрики смерти Треблинки вместе с другими «нетрудоспособными». Ицхаку и Цви фальшивые гондурасские бумаги тоже помогли лишь частично: наци перевезли их на запад, в Витали - лагерь для интернированных, расположенный вблизи города Нанси.

Там-то Ицхак Кацнельсон и написал поэму «Песнь об убитом еврейском народе» (закончена в январе 44-го). Именно благодаря этому произведению его называют сегодня «поэтом Катастрофы». Предполагая, что вскоре и их с сыном постигнет судьба остальной семьи, Ицхак зарыл листки с текстом «Песни» в запечатанной бутылке. О тайнике было известно лишь нескольким людям из тех, кто имел некоторые шансы уцелеть.

В апреле 44-го Ицхака и Цви вместе с другими евреями лагеря Витали погрузили в товарные вагоны и отправили (через французскую пересылку Дранси) в Аушвиц, где они и сгорели месяцем позже в печах крематория. После освобождения Франции одна из бывших узниц Витали откопала бутылку и привезла поэму в Эрец-Исраэль – двоюродному брату погибшего поэта Ицхаку Табенкину, одному из видных лидеров партий МАПАЙ-МАПАМ. В сопроводительном письме Кацнельсон просил родственника не публиковать поэму до окончательной победы над фашизмом.

Не уверен, что такая победа уже достигнута (прогрессивистский фашизм наступает сегодня по всему фронту), но тем не менее публикую здесь перевод небольшого отрывка из «Песни об убитом еврейском народе» (с ивритского подстрочника).




Ицхак Кацнельсон (1886-1944)

отрывок из «Песни об убитом еврейском народе» (1943-44)

Выйди, народ мой, ко мне, из оврагов и ям!
Там, где лежишь ты безмолвно, недвижно, мертво,
Известью жгучей засыпан по трупным слоям –
Выйди и встань, не оставив внизу никого.

Выйди, Майданек с Треблинкой! Восстань, Собибор!
Выйдите, Аушвиц, Белжец и ямы Понар!
Выйдите, в небо вонзая задавленный ор,
Встаньте из грязи, из пепла и с лагерных нар.

Выйдите все, кто уже разложился и сгнил,
Пыльные кости и чистого мыла куски,
Матери, дети и братья из братских могил,
Деды и бабки в томлении смертной тоски.

Встаньте вокруг – миллионы семей и сирот –
Дайте мне всех вас увидеть, узнать, рассмотреть –
Весь мой погибший, убитый, пропавший народ…
Где моя лира?.. Позвольте мне плакать и петь…

(перевод Алекса Тарна с ивритского подстрочника идишского оригинала)
foto

На горе Гильбоа

Удивительная вещь: мы не любим или даже избегаем говорить о своих победах. Думаю, это издержки зияющей погромами и катастрофами эпохи галута. Зачем лишний раз дразнить судьбу, если вот-вот, того гляди, набегут если не очередные легионы Тита и Адриана, то разбойники-крестоносцы, гвардейцы Католических королей, казаки Хмельницкого, гайдамаки Гонты, охотнорядцы Черной сотни, эсэсовцы Гитлера, чекисты Сталина? Традиция буквально заставляет нас праздновать прошлые успехи, повелевая зажигать свечи Хануки, садиться за стол Песаха и устраивать веселые пуримшпили.

Что мы и делаем – многие с очевидной неохотой. Зато с какой готовностью израильтяне засчитывают за поражения то, что иные народы сочли бы блестящими победами! Даже перед картиной невиданного чуда Шестидневной войны находятся скептики, дотошно перечисляющие ее якобы «отрицательные итоги». Что уж говорить о войне Судного дня; в Египте, завершившем ее с двумя окруженными на Синае армиями и израильскими танками в ста километрах от Каира, ее называют Октябрьской победой и отмечают пышными церемониями – в то время как у нас больше скорбят о погибших и напоминают о просчетах, как будто и не было невероятного перелома, превратившего казавшуюся неминуемой катастрофу в безусловный военный триумф. То же можно сказать и об обеих Ливанских войнах, и о других, более мелких операциях.

Неудивительно, что и литература вполне соответствует тому же образцу. Сюжеты с Юдифью, поставившей изящную ножку на отрубленную голову вражеского полководца, подобно Месси, который готовится промазать очередной пенальти, популярны лишь в христианском искусстве – как, впрочем, и великая победа Давида над Голиафом. А вот в еврейской литературе нового времени вы, скорее, встретите истории о поражениях и песни о погромах. Вот и трагедия Шауля, первого царя Израиля, потерявшего в сражении с филистимлянами на горе Гильбоа всех трех сыновей, армию, царство и жизнь (покончил самоубийством, пав на собственный меч) – самый, пожалуй, любимый исторический сюжет современной израильской поэзии.

В первой Книге Шмуэля (שמואל א, לא) об этом сказано следующими словами: «Так умер Шауль, и три сына его, и оруженосец его, и все люди его в тот день, вместе». (пер. Д. Иосифона). Я уже публиковал перевод посвященного этому событию стихотворения Натана Альтермана («Вечер кровавого дня истёк…»), а также – соответствующий текст Натана Заха (исключительно – для кучи, поскольку поэзией Заховский набор слов назвать трудно). Сейчас – вариант Шауля Черниховского, тезки несчастного царя. Возможно, из-за этой невольной близости он построил свой стих в виде диалога Шауля с его верным оруженосцем. Думаю, не будет преувеличением сказать, что все это стихотворение написано ради последней ударной строфы (как, впрочем, и многие другие стихи на историческую тематику – такова уж специфика жанра).

Шауль Черниховский
На горе Гильбоа

Звон мечей и стрелы – смертоносной тучей;
На горе Гильбоа рог трубит могучий.
– Ты устал, владыка. Падают герои.
Дай, щитом широким я тебя прикрою…
– Ох, сильны сегодня вражеские орды!
Протруби героям, чтоб стояли твёрдо.

– Обопрись, владыка, на мою десницу!
Всё страшней, всё ближе вражьи колесницы…
– Замолчи! Не время страху и печали!
Мы добудем славу острыми мечами.
Хоть врагов жестоких много налетело –
Протруби героям, чтоб сражались смело.

Даже солнце ныне нас лучами ранит…
Что там с Йонатаном? – Пал на поле брани…
– Пал мой сын любимый… Но осталось двое!
Отомстят за брата кровной местью гоям…
Пусть звенят кимвалы громким зовом меди,
Пусть трубит тревога племенам соседей!

Что ж ты отвернулся, мой гонец смущённый?
– Сын твой Малкишуа пал, копьём пронзённый...
– Ох… Война жестока чересчур порою…
Где один споткнулся, там падут и двое…
Нас уже так мало, а враги – приливом.
Стыд-позор предавшим, стыд-позор трусливым!

Свой клинок вонзится в сердце властелина –
Оставляю царство во владенье сына!
– Нет Авинадава! Пал твой сын последний…
Жизнь стекает в землю к рукоятке медной.
Падает Израиль, гибнет Иудея,
Как ягнята – жертвой под ножом злодея.

Эй, рога, трубите! Не бывать позору!
Встаньте, люди, встаньте! Кровь омыла гору!
К северу и к югу, в море и на суше
Пусть гремят шофары, пробуждая души.
Нас всегда так мало, а врагов так много…
Встаньте, люди, встаньте – павшим на подмогу!

Фихтенгрунд, 1929
(пер. с иврита Алекса Тарна)

Фихтенгрунд, кстати, – пригород Берлина (сегодня уже – один из городских районов), где Черниховский жил в 1923-29 годах перед окончательным переездом в Эрец Исраэль (1932).
foto

Немного о повторах

Ну и, дабы уравновесить сионизм любовной лирикой, - один из ее прекрасных образцов от Шауля Черниховского. Когда читаешь его стихи, на ум приходит архитектура с ее пропорциональностью и ритмом, зафиксированным в строгой повторяемости этажей. Повторы вообще - хлеб поэзии. Постоянный ритм, созвучие окончаний и аллитераций, возвращение к ключевому образу под несколько иным углом - все это повторы, без которых стихи попросту немыслимы. Попытка лишить поэзию этих инструментов неминуемо превращает ее в иной, менее связный, жанр литературы - прозу.

Правда, в повторах есть и оборотная, опасная сторона: они естественным образом приедаются. Искусство поэта в том и состоит, чтобы не наскучить слуху, а напротив, подчинить его, запереть в жестком русле повторов для лучшего восприятия льющейся там живой воды.

В этом смысле Шауль Черниховский - один из выдающихся мастеров. Вдобавок к обычным повторам, он часто использует еще и рефрены, требующие дополнительной поэтической техники. В предыдущем стихотворении это были слова "На русском подворье..." Здесь рефрен повторяется еще чаще. К несчастью, невозможно передать во всей полноте его смысловую, чисто ивритскую ассоциацию, которая связывает слова "הֲרֵי אַתְּ מְקֻסֶּמֶת לִי כְדַת" с произносимой под хупой свадебной формулой "הֲרֵי אַתְּ מְקודשת לִי כְדַת". Но тут уже ничего не поделаешь: ассоциативные миры разных языков частенько не просто непереводимы, но и несовместимы...

Шауль Черниховский
ТОБОЮ ОКОЛДОВАН...

Тобою околдован я, как тот
безумный мотылёк, в огонь летящий
взамен того, чтобы в родимой чаще
прожить свой день без горя и забот.
Тобою околдован я, как рой
вечерних комаров, в лесном балете
танцующих при уходящем свете
закатною прощальною порой.

Тобой я околдован – как сорняк
под деревом с густой и сильной кроной,
тянусь к тебе всей сущностью зелёной,
всей силою, накопленной в корнях.
Тобой я околдован – как трава,
внимающая вечности послушно –
она, как ты, к забавам равнодушна,
но каждый год цветением нова.

Тобой я околдован – как олень,
бродящий в дебрях сумрачного края,
тоскливым зовом ужас нагоняя
на жителей окрестных деревень.
Тобой я околдован – не понять,
откуда столько сил во мне таится:
я б мог сейчас обрушить все столицы
и заново из праха их поднять.

Тобою околдован я – но как?
Какие тайны ты во мне открыла?
Какая песнь, темна и легкокрыла,
поёт во мне, мешая свет и мрак?
Каких древес таинственный побег
растёт во мне, танцуя и играя,
шепча, крича, ликуя и страдая,
Тобою околдован я… навек…

Фихтенгрунд, 1929
(перевод с иврита Алекса Тарна)
foto

Невезучий классик

Ивритского поэта Шауля Черниховского дважды выдвигали на Нобелевскую премию по литературе. Увы, в 1935 году она не вручалась вовсе, а двумя годами позже досталась Роже Мартену дю Гару за многотонную «Семью Тибо». Как показывает практика, лауреатство в этой области, где специалистом является каждый (в отличие от более сложного футбола, в котором досконально разбирается всего лишь мужская половина человечества), определяется, в основном, не качеством литературы, а качеством лоббирования.

Шмуэлю-Йосефу Агнону в этом смысле повезло: его лоббировал сам Эдмунд Вильсон, признанный понтифик мировой литературы середины ХХ века. Как известно, императора должен короновать ни кто иной как Папа Римский, и Вильсон, ведущий критик и литературовед Америки, друг Набокова и автор книг по европейской и русской литературам, полностью соответствовал этому высокому званию. А вот выдающийся культуролог, иерусалимский профессор Йосеф Клаузнер, который продвигал Черниховского, обладал куда меньшим авторитетом – отсюда и результат.

Не повезло Черниховскому и с динамикой языка, на котором он работал. Его иврит – ашкеназский, с другой лексикой, с иными ударениями и окончаниями – очень далек от современного общепринятого варианта. Лишь по этой причине Черниховский практически забыт: не только школьники, но и студенты просто не понимают, как это должно звучать. А между тем, стихи его замечательны. Я очень ценю Агнона, но, на мой непредвзятый взгляд, Шауль Черниховский заслуживал Нобелевки ничуть не меньше.

Я намереваюсь время от времени публиковать тут переводы его стихов – с целью широкого знакомства узкого круга моих русскоязычных ФБ-друзей с этим выдающимся, но очень невезучим ивритским поэтом.

Шауль Черниховский
НА РУССКОМ ПОДВОРЬЕ

На Русском подворье разинула пасть
Германская пушка-бедняжка.
Угрюмо глядит на британскую власть
И тихо вздыхает: «Да чтоб вам пропасть!..
Да как же я в плен умудрилась попасть?..»
Молчит и кручинится тяжко.

На Русском подворье дежурно скорбят
Кресты православного бога.
Паломницы в чёрном с макушки до пят
Слоняются, молятся, плачут, сопят,
Мамаши ведут золотушных ребят –
Припасть к неродному порогу.

На Русском подворье торчит из земли
Кусок византийской колонны.
В расщелины камня колючки вросли,
Сгорел Колизей, легионы ушли,
И тихо покоятся в мягкой пыли
Обломки имперской короны.

На Русском подворье туман, тишина.
Послушно закат догорает.
Здесь, девственно чисты, лежат времена,
Забылись границы, угасла война,
Живые на вечность глядят из окна,
И мёртвые смерти не знают.

На Русском подворье не сыщешь корней
В чужих черепках и обломках…
Под мусором сгинувших стран и царей
Тебя поджидает земля, и на ней
Лишь ты, вавилонского гама сильней,
Построишь дворец для потомков.

Иерусалим, 1936
(перевод с иврита Алекса Тарна)
foto

Лея Гольдберг

Если мука была – все к тебе перебралось.
Вот развернут мой парус – в твою темноту.
Дай же мне малость, о, дай же мне малость:
Дай упасть на колени в прощенном порту.

В свежем номере журнала "Интерпоэзия" - большая подборка стихов Леи Гольдберг в моем переводе с иврита. Я уже публиковал их в Сети, но постепенно, поодиночке. Наверно, совместная публикация создает несколько иной (как сказал бы сапер - кумулятивный) эффект.
foto

Покатут

Время от времени друзья и знакомые, помня историю пятилетней давности, присылают мне новые образцы творчества некогда популярного куплетиста И. Иртеньева. Обычно эти поэзо-потуги вызывают жалость: несчастный жалуется то на невнимание публики, то на бедность, то на удачу других. Вот и вчера я получил от френда очередной пример того же. Виктор Шендерович опубликовал на своей ФБ-странице стих г-на Иртеньева, начинающийся следующим образом:

Пока тут я жопу рвал
За свободу слова,
Люди гибли за металл,
За тельца златого.


Какое-то время я бился над первой строкой, пытаясь одолеть ее согласно правилам русской поэзии, но затем понял, что В. Шендерович просто неправильно процитировал оригинал, вставив лишний пробел. На самом деле «покатут» – отдельное слово, именно поэтому оно читается слитно. Видимо, так автор называет себя, лишенного внимания, денег и удачи. «Покатут» – это «нынче здесь, завтра там», это «шаром покати», это «перекати поле» и проч., и проч. «Покатут, я жопу рвал…» – и так далее.

С одной стороны, жаль челове… – пардон, покатута. С другой – так и просится в пародию.

Плачет старый покатут:
Отшумело лето…
Прежних баксов не метут
Желчные куплеты.

Он, бедняга, жопу рвёт
Жертвою анальной,
Но, увы, из жопы прёт
Только дрек банальный.

Он бы рад сыграть сонет,
Фугу и синкопы…
Жаль, на то таланта нет
В недрах рваной жопы.
foto

Мишпат Цедек

В предвыборной расстановке сил мало что изменилось по сравнению с прошлым годом. Все тот же паралич власти, все тот же позорный лжец в кресле премьера; впрочем, есть смутная надежда, что на сей раз он получит-таки пинка под зад. Но главная проблема - удушающая судебная диктатура - по-прежнему остается нерешенной. Поэтому и мне не остается ничего кроме как слово в слово повторить заметку годовой давности. Замечу лишь, что с тех пор события в Беларуси, Америке и России придали актуальности написанного поистине всеобщий характер.

Мишпат Цедек

Кишиневский погром, случившийся в последние дни Песаха 1903 года, был далеко не самым кровавым в последующей длинной череде людоедского геноцида, которую уготовила нам старушка-Европа в первой половине ХХ века. Так, погромы после Октябрьского манифеста двумя годами позже унесли более 800 еврейских жизней (половина из них в одной лишь Одессе – в ВОСЕМЬ (!) раз больше, чем в Кишиневе) и оставили тысячи искалеченных и изнасилованных. Тем не менее, именно это событие стало знаковым в современной еврейской истории – как дело Дрейфуса, как суд над Бейлисом, как Декларация Бальфура.

Причиной тому – не только тот факт, что Кишиневская резня была первой в тогдашней погромной волне. Она еще и освещалась намного, намного шире других. Об этом погроме писали, туда съезжались специальные корреспонденты, писатели, журналисты, властители дум; газеты пестрели устрашающими репортажами, деталями и описаниями. Эта медийная шумиха немало повредила имиджу Российской империи в глазах Запада – а русское общество всегда было крайне чувствительно к мнению «цивилизованных стран», хотя на словах то и дело выражало чванливое презрение «легковесному французишке», «тупому немчуре» и «англичанке», которая «гадит».

В дальнейшем эту ошибку не повторяли. Я не думаю, что тут сработала некая директива сверху – хотя, возможно, рекомендация «не педалировать» тоже имела место. Скорее всего, редакторам, репортерам и другим «лучшим людям России» (как определял российскую интеллигенцию А.И. Куприн) просто не хотелось лишний раз позориться перед «лучшими людьми Европы». Всего три года спустя, в июне 1906-го, Владимир Жаботинский имел все основания написать: «…больше вбитых гвоздей я нашел в мертвых глазницах одной из жертв погрома в Белостоке (свыше 70 убитых – АТ), чем статей об этом погроме в русской передовой печати». Позорнее всего, что многие редакции и издательства России полнились тогда нашими «дезертирами» – ассимилированными евреями, которые, как всегда, чутко держали нос по ветру – держали и помалкивали в тряпочку.

Зато Кишиневский погром оставил по себе очерки, рассказы и поэмы (включая и «Сказание о погроме», вручившее его автору Х.Н. Бялику верховное звание «национального поэта») – оттого-то мы и сейчас помним именно его – его, а не Белосток, Одессу, Николаев, Симферополь, Екатеринослав, Ростов-на-Дону, Киев, Тетиев… – и далее везде. В числе многих стихов, написанных на эту тему, было и небольшое стихотворение 22-летнего студента Якова Кагана. Паренек учился в тот момент в Бернском университете, до того жил в Лодзи, а родился в белорусском Слуцке – то есть Кишинева в глаза не видывал. Стихотворение называлось «Шир hа-бирьоним»; вот его текст в переводе с иврита:

Яков Каган, «Песня воинов», 1903.

Придите, восстаньте, дети вечных вех –
Придите, восстаньте – мы сильнее всех!
Очистим нашу землю бурями войны –
Вернут себе отчизну отважные сыны.

В огне и крови́ пала Йегуда –
В огне и крови́ Йегуда взойдёт.

Вперёд за свободу страны своей, вперёд,
Пусть попранная воля возмездьем оживёт!
И если суд бессуден, нам будет меч судом,
Вовеки не сдадимся, пусть даже все падём.

В огне и крови́ пала Йегуда –
В огне и крови́ Йегуда взойдёт.

Как видите, я перевел ивритское слово «бирьоним» как «воины», то есть совсем не тем значением, какое вкладывается в него в современном иврите. Сейчас «бирьон» означает «хулиган», опасный жлобина, угрожающий жизни и здоровью нормативных граждан. Немалый вклад в такое понимание внесла официальная мапайная пропаганда, оклеветавшая после убийства Арлозорова своих идеологических соперников из литературно-публицистической группы «Брит hа-бирьоним» (куда входили поэт Ури-Цви Гринберг, публицист Аба Ахимеир и другие). Однако в год Кишиневского погрома Яков Каган и его читатели имели в виду нечто совсем иное. Именно так – «бирьоним» Талмуд именует сикариев (сикариков) – одну из главных движущих сил иудейского восстания против Рима и его местных коллаборационистов.

Именно к памяти о них – о сикариях – обратился молодой ассимилированный бернский студент после страшного погрома, в момент величайшей беспомощности и беззащитности своего избиваемого, насилуемого, уничтожаемого народа. Именно о них – о сикариях – думала, создавая свою тайную организацию «Бар-Гиора», дюжина молодых евреев, собравшаяся в Яффо в Суккот 1907 года. Своим девизом, по предложению Ицхака Бен-Цви (тоже в тот момент 22-летнего), они выбрали рефрен стихотворения Кагана: «В огне и крови́ пала Йегуда – в огне и крови́ Йегуда взойдёт». Впоследствии этот же лозунг перекочевал на знамя Хашомера – первых вооруженных сил возобновленного еврейского ишува в Эрец-Исраэль – предшественников Хаганы и ЦАХАЛа, а еще позже все стихотворение, положенное на музыку, стало боевой песней, гимном ревизионистов, бейтаристов Зеева Жаботинского, эцельников Менахема Бегина.

Сейчас оно прочно забыто – затерялось в ядовитом тумане подлого постсионистского нарратива. Почему я вспомнил о нем именно сегодня, накануне очередных выборов? Из-за предпоследней строчки второй строфы. Потому что как раз она – главная в этом стихотворении. В ОТСУТСТВИЕ СПРАВЕДЛИВОГО СУДА СУДОМ СТАНОВИТСЯ МЕЧ. Меч сикариев, пистолет Игаля, автомат Баруха, стих Якова, гимн ЭЦЕЛя порождены не экстремизмом, но отчаянием. Порождены осознанной невозможностью добиться справедливости при помощи закона, посредством правого, достойного суда. Нет в обществе более разрушительной силы, более страшной угрозы нормальному человеческому бытию, чем неправедный суд. Нет большего экстремизма, чем шитье дел коррумпированной прокуратурой, чем полицейская бесконтрольность и безнаказанность, чем невинные люди за решеткой, чем хамская неограниченная диктатура Верховного Суда Несправедливости.

Еще и поэтому наши мудрецы предупреждали, что в суде «цедек царих леираот» – справедливость должна быть не только свершена, но и широко продемонстрирована – так, чтобы не оставалось сомнений в ее торжестве. Потому что сомнение в праведности суда, всеобщее недоверие к судьям неизбежно приводят к поиску справедливости иными путями. Или, как писал Яков Каган, «если суд бессуден, нам будет меч судом». А значит, нет сейчас ничего важнее восстановления Справедливого Суда. Нет ничего важнее, чем Мишпат Цедек.

Цедек, цедек тирдоф!
foto

Томик в мягкой обложке

Друзья, в свежем январском номере журнала «Дружба Народов» напечатан мой рассказ «Томик в мягкой обложке». Я уверен, что все вы знаете его героя и читали роман, о котором идет речь в рассказе. В связи с этим мне очень хотелось бы услышать ваши соображения по этой теме. Конкретно вопросы таковы: когда вы впервые прочитали эту книгу? В каком виде – «тамиздат», машинописная копия, фотографии? Каким было ваше первое впечатление и как оно менялось с течением времени? Что вы думаете по этому поводу сейчас? Пишите прямо здесь – будет интересно сравнить.