Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

foto

Свастика под трилистником

Прочитал о некой ирландской литераторше, которая запретила переводить на иврит и, соответственно, издавать в Израиле свой модный роман-бестселлер – из соображений поддержки движения BDS и во имя «справедливой борьбы… и т.д.». Что и говорить, потеря невосполнимая. Но, с другой стороны, удивляться нечему: нынешний антисемитизм давно уже приобрел форму антиисраэлизма. А ирландцы всегда отличались крайней юдофобией – тем более поразительной, что евреи на острове селились лишь эпизодически и в малых количествах (даже на пике, перед Первой мировой, их было всего лишь от 3 до 4 тысяч).

Зато к нацистам и Гитлеру население острова испытывало нескрываемую симпатию – причем, как до начала Второй мировой войны, так и во время ее. В тяжкие годы «блица», когда на Лондон обрушивались тонны немецких бомб, правительство Ирландии во главе с Эймоном де-Валерой придерживалось злорадной политики враждебного нейтралитета. Враждебного, конечно, не к Германии, а к Британии, да и то лишь на внешнем, официальном уровне. Неофициальные контакты осуществлялись при посредстве ИРА (Ирландской Республиканской армии), чей представитель Стивен Хелд в 1940 году посетил Берлин с предложением о военном союзе.

Согласно недавно опубликованному меморандуму британской разведки MI-5 от 1943 года, в мае 1940-го в Дублин для обсуждения конкретных деталей прибыл представитель вермахта Герман Герц. Конкретика включала ирландскую помощь для вторжения вермахта в Британию; ИРА обещала предоставить нацистам не только штурманские-лоцманские услуги, но и 5000 бойцов. Эти планы были сорваны лишь своевременным вмешательством английского спецназа, решившегося на проведение операции в центре «нейтральной» ирландской столицы.

Герцу удалось скрыться. Но дальше – больше: на связь с ним вышел уже сам генерал-майор Макнилл – официальный представитель Генштаба Республики Ирландия и по совместительству убежденный фашист. Теперь уже речь шла о союзе вермахта не с полулегальной милицией ИРА, но с вооруженными силами «нейтральной» страны. И опять вовремя сработала MI-5, арестовавшая Герца в разгар переговоров.

Контакты на уровне лидеров германского и ирландского нацизма пользовались на острове широкой народной поддержкой. Там еще и до сих пор находят выложенные на земле белыми камнями огромные надписи, адресованные германским пилотам, дабы, господи-джезусе упаси, не потеряли ориентацию по дороге к Лондону. До сих пор таких «стоунхенджей» обнаружено около восьмидесяти (!).

А уж поражение Германии было воспринято в Ирландии и вовсе как национальная трагедия. Тут ирландские нацисты из отрядов несостоявшегося вторжения полностью солидаризировались с исламскими нацистами из дивизии Ваффен СС «Ханджар», а их премьер Эймон аль-Валера – с иерусалимским муфтием Хадж-Амином де-Хусейни. Возможно, я перепутал, куда тут ставить «аль-», а куда «де-», но принципиальной разницы в данном контексте нет.

Официальное правительственное сообщение, опубликованное в дублинских газетах под заголовком «Смерть герра Гитлера», приносило издыхающему (пока еще только в Германии) нацизму искренние соболезнования от имени премьер-министра де-Валеры и секретаря по иностранным делам мистера Вальша и сообщало, что «флаг со свастикой в Германском посольстве на улице Нортумберленд, 58 был приспущен до середины флагштока». В заметке также отмечалось, что немецкий дипломат сообщил репортеру «Айриш таймс», что посольство получает многочисленные звонки от граждан с выражением скорби и сочувствия.

Такова Ирландия, друзья, – была, есть и будет. И я советую вам вспомнить об этом, когда вы переступаете порог «ирландского бара», где бы он ни находился – в Бостоне, Лондоне, Иерусалиме или, тем более, в нацистском Дублине. Знайте: беря в руки кружку с «Гиннесом» или стаканчик с «Джеймисоном», вы собираете хлебать нацистское пойло. Покупая билеты «туда-блин», вы едете прямиком в заповедник нацизма. Присмотритесь получше к тамошним зеленым полям: на самом деле они коричневые. И пусть вас не обманывает невинная форма ирландского трилистника: под каждым его лепестком сидит ядовитый паук свастики. Некогда его приспустили «до середины флагштока», но сейчас он давно уже гордо реет в нацистском небе антисемитского острова. Не езжайте туда. Не надо. Пусть задавятся своей подлой злобой.



Товарищеский матч и сердечные друзья: Гитлер и де-Валера. Обмен молодежными делегациями между юными ирландцами и гитлерюгендом продолжался вплоть до начала войны.



Соболезнования по случаю кончины фюрера.



Современная BDS-наци, сэкономившая нам тошноту от чтения ее модных писаний на иврите.



Эта надпись со времени войны заросла, а потому была обнаружена лишь 3 года назад после лесного пожара.
foto

А вы докажите!

Я почти не смотрел эту Олимпиаду, хотя имел возможность каждое утро включать телевизор и сидеть перед ним до самого вечера. Скучно. Вернее, нет, не так: скучным мне казалось все, кроме отчаянных усилий моих израильских сограждан завоевать очередную медаль. Поясню для чужаков, потому что постороннему взгляду это не совсем понятно: в Израиле отношение к спортивным (и иным) успехам в наиболее чистом виде выражено победным возгласом баскетболиста Маккаби (Тель-Авив) Таля Броди после выигрыша финального матча с непобедимым тогда ЦСКА: «Анахну аль hамапа, веанахну нишаэр аль hамапа!» (Мы – на карте, и мы останемся на карте!).

Подобного сантимента нет на планете Земля ни у какого государства – малого или большого. Израиль – единственная страна в мире, которой буквально нет на карте с точки зрения нескольких десятков государств-членов ООН. Это также единственная страна, которая время от времени испытывает реальные сомнения – действительно ли у нее получится остаться на карте. Именно поэтому каждая медаль, каждый успех для нас – свидетельство, никак не меньше. Свидетельство того, что «мы на карте, и мы останемся на карте». Само собой, с Божьей помощью, поскольку без нее – вряд ли.

Тем не менее, сейчас, оглядываясь назад уже после церемонии закрытия, я могу сказать, что самый запомнившийся мне момент Олимпиады лишь косвенно связан с нашими медалями. Это – минута-другая перед объявлением финального результата борьбы за золото в личных соревнованиях по художественной гимнастике. Те, кто смотрели, помнят. Тем, кто не смотрел, расскажу.

В финале участвовали десять спортсменок. Восемь девушек – две израильтянки, две украинки, две белоруски, болгарка и итальянка, презрев ковид-ограничения, сгрудились тесной стайкой, обнимаются и поздравляют друг дружку. Кто-то из них получит медаль, кто-то – нет. Чьи-то мечты сбылись, чьи-то разбились вдребезги. Эта счастлива, та огорчена. Но они – вместе. Они встречаются на соревнованиях уже не первый год. Они не только соперницы – они коллеги, а с кем-то и подруги. Их восемь. Погодите-погодите, а где же еще две?

Еще две – российские гимнастки. Они стоят в стороне, как отверженные, как чужие. Чужие не только той восьмерке – чужие одна другой. Две чужачки – в такой критический момент – не просто подруги по сборной, но сестры-двойняшки – чужачки! Такое вообще бывает? Когда объявят результат, они будут глотать злые слезы и даже не подумают соблюсти лицо и поздравить победительницу, а их спорт-начальники побегут подавать протесты, требовать «вернуть медаль», называть судей «мразью» и «тварями», и кричать о «несправедливом судействе». Несправедливо? А вы докажите!

Помните эту сакраментальную фразу: «А вы докажите!»
Сколько раз уже миру приходилось слышать эту пацанскую, жлобскую, наглую, в-подворотне-рожденную фразу! А вы докажите!

А вы докажите, что крымские «зеленые человечки» имеют отношение к российской армии, к российскому командованию, к России вообще! Может, они вообще форму купили в Военторге! Нет, не так? А вы докажите!

А вы докажите, что Донецк и Луганск отторгнуты от Украины при поддержке вооруженных сил России! Что? Артиллерия бьет из Ростовской области? А вы докажите!

А вы докажите, что малайзийский «боинг» сбит российским боевым расчетом с российской зенитной установки российской ракетой «Бук»! Что? Есть улики? А мы говорим: «Нет улик!» Есть? А вы докажите!

А вы докажите, что Литвиненко отравлен полонием! И вообще, Россия тут не при чем! Полоний – это от слова Польша! Это, наверно, поляки! Нет? А вы докажите!

А вы докажите, что Скрипали отравлены российскими спецслужбами! Что? «Новичок»? Какой новичок, что вы несете? У вас есть улики и имена киллеров? А вы докажите!

А вы докажите, что Олимпийские Игры в Сочи сопровождались мощной допинг-поддержкой под эгидой государственных органов России! Что? Есть свидетельства? Чушь, быть такого не может! Может? А вы докажите!

И так далее, и тому подобное: отравления, Басманный суд, откровенное вранье, вмешательство в чужие выборы, наемники в Африке, агрессия там, убийства тут, наглое беззаконие под видом законности… И на все один и только один ответ: «А вы докажите!»

Э-э, друзья, вы что, так и не уяснили? Никто уже не намерен ничего доказывать. Может, раньше и пробовали, а теперь уже нет. Вы успешно поставили себя в положение пацана в подворотне, которому нет смысла доказывать что-либо. Вас просто сделали изгоем – только и всего. От вас стараются всеми силами отгородиться. Вас под разными предлогами не пускают в приличные компании. Вас – как некогда Паниковского девушки – не любят судьи. А за что вас любить, пацаны? За наглость? За беспардонное вранье? Не за что вас любить, совсем не за что. Засудили ваших гимнасток? А вы докажите!

Потому-то и запомнилась мне та ужасающая в своем символическом значении картина двух отверженных русских девочек в стороне от тесной восьмерки всех остальных, в стороне от всего прочего мира, который давно уже не собирается ничего доказывать. Грустная картина. Я, конечно, предпочел бы видеть страну, в которой родился, в которой живут многие мои друзья, совсем в другом положении. Гордой, а не наглой. Успешной, а не нахрапистой. Талантливой, а не жлобской. Но вот – имеем то, что имеем. Нет, не согласны? А вы докажите!
foto

Смена

Шауль Черниховский

Заступ устало стучит в пыли,
на пустыре, меж кочек.
Маленький мальчик глядит с земли:
«Папа, зачем ты в поту, в пыли?»
«Смена моя, сыночек!»
«А кто на соседнем клочке земли?»
«Это наш враг, сыночек!»

«Папа, без дела томится плуг,
Ждут лемеха стальные.
Ждут тебя рощи, поля и луг –
жаждут отцовских умелых рук,
крепкой воловьей выи!»
«Сын, в этот день мы садимся в круг –
вспомнить, что мы иные».

«Папа, я помню: был страшный год,
время погромных ночек.
Помню, как ты выходил вперёд
Встретить у двери кровавый сброд…»
«Смена моя, сыночек…»
«Кто приходил к нам в тот страшный год?»
«Это был враг, сыночек».

«Папа, скажи мне, когда опять
враг подойдёт под стены,
кто тогда сможет, как прежде, встать,
плечи расправить, оружье взять,
выйти тебе на смену?
Кто защитит этот дом опять?»
«Ты! И Отец бессменный!»

Кфар Сава, 1934
(пер. с иврита Алекса Тарна)
foto

Лыко да мочало

Что ж, ситуация более-менее прояснилась. Надежды на полностью разрушенное «метро Хамаса» и сотни похороненных там боевиков, к сожалению, не оправдались (впрочем, авторитетный военкор Рон бен-Ишай предупреждал об этом уже наутро после бомбежки). Как написал самый, пожалуй, осведомленный и достоверный политический комментатор Амит Сегаль, «ЦАХАЛ пустил в ход свое стратегическое оружие, но добился лишь тактического успеха». Увы.

По-иному зазвучали и голоса телевизионных отставных генерал-экспертов. Музыка их речей обычно попадает в унисон с настроениями в Генштабе, так что, вслушавшись в нее, можно относительно легко предугадать намерения композитора. В переводе на человеческий язык смысл этих сонат примерно таков: в загашнике ВВС кончились сюрпризы, и пора сворачивать концерт. Фразы про «непоправимый урон», «уничтожение инфраструктуры», «сокрушительные удары» и прочую ни к чему не обязывающую лабуду мы слышали неоднократно – как во время крупных операций, так и в периоды незначительных обострений между всеми этими «неколебимыми утесами» (Цук Эйтан), «облачными столпами» (Амуд Анан) и прочими «ананирующими амудаками»… гм… нет, последнее из другой оперы.

В прошлой жизни мы забавлялись пословицей «КаГэБыло, ТаГэБудет». Сегодня впору придумывать нечто похожее и здесь: сценарий этого сериала не претерпевает от ремейка к ремейку даже косметических изменений.

Дня через два начнутся переговоры о прекращении огня – как обычно, сношаться будут через дупло, то есть при египетско-ооновском посредстве. Хамас, само собой, объявит о решительной победе, потребует полного восстановления разрушений, миллиардных репараций, бесплатных поставок электричества и воды, а также прав на Иерусалим, Фаластын и Луну. При этом, скажет он, нечего и думать о разоружении Газы, отказа от лозунга уничтожения «сионистской язвы» и возврата останков двух наших солдат. Напротив, нет и не может быть прекращения огня, пока сионисты не пришлют в Газу станки, трубы, электронику и взрывчатку для восстановления джихадного арсенала.

Израиль гордо откажется выполнять часть этих требований – конкретно, в отношение Луны – но из гуманитарных соображений согласится со всем остальным – при условии, правда, что наличные выплатят Америка-Европа. И всё. Лыко да мочало – начинай сначала. В последующие годы Израиль будет, как и раньше, посылать в Газу по 600-700 грузовиков ежедневно, вдобавок к воде и электроэнергии. Хамас, в свою очередь, посвятит это время разработке и производству новых, более точных и усовершенствованных ракет. Они и сейчас уже способны нести по центнеру взрывчатки – следующие планируются и того крепче, до полутонны и тонны – что-то типа достопамятных СКАДов.

А чтобы вокруг Газы не скучали, хамасники время от времени будут баловать тамошние поселки минометными обстрелами, а тамошние поля – регулярными поджогами. После чего, как поется в популярной советской песне про ялюблютебяжизнь, «Будут дети (мочиться в постель) – потом / Всё опять повторится сначала…»

Да и почему должно быть иначе? Когда на всех шести сторонах кубика выгравирована одна картинка, то, как его ни бросишь – хоть с молитвой, хоть с матерщиной, хоть встав на голову – каждый раз выпадет известно что. Аналогично и в случае, когда вместо кубика в избирательную урну бросается листок со словами «ברשות בנימין נתניהו». Кто-то сказал, что только идиоты раз за разом повторяют подобные попытки, надеясь получить какой-либо иной результат. Как это ни печально, но приходится признать, что в Стране таких идиотов – как минимум четверть.

Впрочем, есть и некоторый положительный момент, хотя среди генералов Генштаба процент идиотов существенно выше, чем в среднем по электорату. Я уже успел разувериться, что наши военные суперстратеги способны извлекать хоть какую-то пользу из предыдущего опыта, и вот на тебе – приятный сюрприз! Во время прошлых мудо-онанов наш доблестный генералитет упорно собирал большие массы солдат у границ сектора – прямиком под банальный минометный обстрел с соответствующими жертвами. На этот раз у кого-то в Генштабе хватило-таки интеллекта предотвратить эту губительную хрень при помощи целенаправленной (и очень успешной!) борьбы с противотанковыми и минометными расчетами врага. Жаль, что и эта бочка меда была подпорчена тем фактом, что наш единственный погибший солдат был убит именно так – прямым попаданием ПТР «Корнет».

Несколько слов об арабской интифаде внутри «зеленой черты», которая в очередной раз напомнила, с кем мы имеем дело. Понятно, что нынешний взрыв погромов, бесчинств и перекрытий шоссейных дорог – прямое следствие преступного бездействия правительства в течение последнего десятилетия. Только полный идиот (из вышеупомянутой четверти) мог закрывать глаза на грабежи армейских арсеналов, наглый рэкет, сельскохозяйственный террор, перестрелки внутри арабских городов и прочие прелести.

И вот результат: включаешь радио и слышишь истории, близкие к Кишиневу-1903, Хеврону-1929 и Варшаве-1942. Женщина рассказывает, как соседка по дому совместного проживания указывала погромщикам на еврейские окна и автомобили. Другая жительница Лода вернулась к своей квартире, покинутой два дня назад в надежде на крепость входной двери, и обнаружила, что жилье разграблено и распотрошено, мебель переломана, стекла выбиты, книги изгажены, а все мало-мальски ценное украдено. Дверь, кстати, оправдала надежды, но погромщики не стали возиться с замком, а просто пробили молотом стену и вошли в образовавшийся проем. Говорю только о том, что слышал своими ушами, но таких историй, видимо, сотни – если не больше.

По некоторым сообщениям, за дело теперь возьмется ШАБАК, прежде по горло занятый борьбой с ужасными «правыми экстремистами» и смертельно опасной «молодежью холмов», которая то и дело (то есть три-четыре раза в год) совершала жутчайшие преступления в виде поспешно намалеванной граффити на стене деревенской мечети. Мол, ШАБАК-то сможет, ШАБАК-то защитит – в отличие от толстопузой полиции, проявившей полнейшую беспомощность и трусость перед лицом погромов. И хотелось бы поверить, но как-то не верится. Ведь начальником у нас пока еще – тот же самый тип, чье имя выгравировано на шести сторонах игрального кубика. Как ни бросай, выпадет то же самое: бессилие, бездействие, позорная капитуляция перед звериными мордами погромщиков и террористов.
foto

Несчастье для Израиля

Чтобы ни у кого не было сомнений: нынешний позор, нынешняя беспомощность властей и беззащитность граждан – прямое следствие преступного бездействия правительства (точнее, его главы) на протяжении предыдущего десятилетия. Ракеты, по любому капризу Хамаса летящие в Ашкелон, Сдерот, Беер-Шеву… и далее – везде, – прямое следствие трусливой политики «замирения» и заранее объявленной готовности стерпеть любой плевок в лицо суверенного Государства Израиля.

Нынешний премьер уже приучил нас к вошедшему в традицию порядку вещей в Газе и вокруг нее. Сцены этой набившей оскомину пьесы хорошо известны любому жителю Эрец Исраэль – как евреям, так и арабам:
1) Наглый ультиматум Хамаса, которому верят все, и ответные грозные предупреждения ЦАХАЛа, которым не верит никто.
2) От 50 до 5000 ракет, дождем падающих на Израиль в течение последующих суток. Армия отвечает доблестной бомбежкой пустырей и песчаных пляжей, причем каждый вылет бомбардировщика стоит вдесятеро больше, чем годовое производство кустарных «кассамов».
3) Отстреляв намеченную норму, Хамас объявляет о решительной победе над сионистским захватчиком и милостиво обещает подумать о прекращении обстрелов, если оккупанты будут хорошо себя вести.
4) «Оккупанты» покорнейше обещают – и округа затихает до следующего рецидива.

Впрочем, «затихает» – сказано с очень большим допущением. Дети в южных городах, выросшие в постоянном страхе перед бомбежками, по-прежнему мочатся в постель, из сектора через «высокотехнологический» трехмиллиардный забор, выжигая поля и заповедники, по-прежнему летят копеечные баллоны-зажигалки, Хамас по-прежнему собирает рэкет с израильского правительства, исправно поставляющего террористам деньги и материалы для пополнения ракетных арсеналов, а Сеть по-прежнему полнится подстрекательством к убийству евреев и ликвидации «сионистской язвы».

Ответственность за этот порочный круг несет нынешний глава правительства – и только он. Именно за ним всегда остается последнее слово в определении ключевых политических шагов – за ним, а не за министрами обороны и начальниками Генштаба, на которых склонны валить вину пустоголовые рабо-фанаты.

Но преступное бездействие и безответственная политика «замирения» не ограничиваются Газой и Хамасом. В эти дни дошло до того, что арабы и бедуины атакуют нас по всей Стране. Камни и бутылки с зажигательной смесью летят в автобусы с нашими детьми и в наши машины уже не только в Шомроне и Иудее, но в Галилее и Негеве, на скоростных автострадах и на подъезде к родному дому.

Уже несколько лет со всех уст не сходит слово «мешилут», переводящееся как способность и готовность властных органов реализовать свои полномочия на практике. «Мешилут» в Израиле практически сошел на нет. Бедуины опутали бизнесы Негева плотной сетью рэкета. Они же безнаказанно воруют оружие из армейских арсеналов – часовые их видят, но никто не осмеливается воспрепятствовать. Описаны случаи, когда воры, подъехав на квадроциклах к маневрирующему танку (!) внаглую снимали с брони нужное им оборудование. Власть государства в Негеве практически кончилась. Каким будет следующий этап?

Позорные отступления и «замирения» на Храмовой горе тоже не прошли даром. Одержав победу в памятной «битве за магнометры», арабские погромщики уверовали в свою силу и теперь сражаются за Шхемские ворота, за еврейские дома Шейх-Джараха, а в ближайшей перспективе держат в уме полное овладение Старым городом – пока еще только им. В 2017-ом по их требованию сняли магнометры у Львиных ворот – в 2021-ом евреям отказано в праве праздновать День Иерусалима! Что будет дальше?

Те наивняки, которые полагают, что повсеместный сельхоз-террор касается только еврейских фермеров, глубоко ошибаются. Сегодня воры увозят скот, похищают урожай, уводят тракторы и уничтожают посевы – завтра, опьянев от безнаказанности и полного отсутствия все того же сакраментального «мешилут», перекрывают шоссе, устраивают линч вашему соседу, избивают вашего ребенка, подступают с дубинами и камнями к вашему дому – в Яффо, Лоде, Иерусалиме, Хайфе, Нацрате, Афуле, Димоне и Беер-Шеве.

То же самое следует сказать и про не менее преступное бездействие в отношении нелегалов. Ошибается тот, кто надеется оставить проблему в границах Южного Тель-Авива, квартала Неве-Шаанан и Старой Таханы. Уверяю вас: этот зреющий нарыв обязательно прорвется если не через 5, так через 10 лет, и тогда лавина гноя непременно подступит к вашему пока еще благополучному подъезду.

Кто должен ответить за это вопиющее положение вещей, если не человек, в течение целого десятилетия выращивавший монстров под боком у граждан Страны, которую обязан защищать ничуть не меньше, чем любой из тысяч солдат, ежегодно посылаемых его правительством в ЦАХАЛ?

Трус и параноик, чьей главной целью всегда было и остается удержание власти, кровно заинтересован в воздержании от решительных мер. Чтобы усидеть в кресле премьера, лучше не ошибаться. А не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Вот он и не делал, не делает и не будет делать – если, не дай Бог, ему удастся и дальше удерживаться в резиденции на улице Бальфура. Решительные действия всегда связаны с риском – прежде всего, с риском личным. Обвинят в преступлениях против человечности, потянут в Гаагский суд, не позовут в Белый дом и в Елисейский дворец. Да, возможно. Но какого черта он отказывается принять на себя этот риск, в то время как наши дети в ЦАХАЛе ежедневно рискуют ради Страны жизнью и здоровьем? Боишься – не садись в кресло премьера.

Как можно терпеть у руля Страны человека, который озабочен своим личным благом больше, чем нуждами ее безопасности? Вот это я и имею в виду, когда твержу, что Биньямин-палач-Амоны-Нетаниягу – несчастье для Израиля. Бессовестный сибарит, продавший нас с вами за власть и благополучие, за сигары и розовое шампанское, должен получить пинка под зад – и чем скорее, тем лучше. Нынешний национальный позор, нынешнее всеобщее смятение, нынешняя полнейшая утрата чувства защищенности – на его – и только на его совести. Довольно, хватит!
foto

Первое израильское танго

До последнего времени я ошибочно полагал, что т.н. «военные ансамбли», из которых вышла примерно вся здешняя эстрада, начиная с несравненной Яфы Яркони, - чисто израильское явление. Оказывается, нет. Самую первую группу такого рода организовал еще во времена Хаганы и Пальмаха (то есть, до официального появления ЦАХАЛа) человек по имени Толли Ревив, родившийся в Эрец Исраэль в 1919 году под фамилией Рабинович.

Толли окончил Американский университет в Бейруте, а во время Второй Мировой ушел добровольцем в армию Его Величества английского короля. Там-то его и присоединили к военному ансамблю – абсолютно штатной развлекательной части британских войск. Демобилизовавшись, Толли создал такую же штуку и для евреев – а уже потом появились и его знаменитые последователи. Яфу Яркони откопал именно он. Тогда же, в конце сороковых, Ревив написал свое знаменитое танго «Не говори мне “шалом”». Утверждается, что ему принадлежат и слова, и музыка, которая звучит подозрительно слишком по-аргентински. Впрочем, если витебский еврей Оскар Строк смог создать полсотни «чисто аргентинских» танго, то отчего бы Толли Ревиву не сочинить как минимум одно?

Вскоре после победы в Войне за независимость Толли уехал в Париж – учиться киноискусству. На родину он уже не вернулся, пропав в дремучих дебрях Голливуда. А вот танго осталось – совсем-совсем недурное. Вот мой перевод этой песни с иврита на русский:

Не говори мне «шалом» –
скажи, что встреча близка.
война – лишь тягостный сон,
стук буйной крови в висках.
Где чёрен день на излом,
где правит ночью тоска…
Не надо говорить «шалом» –
скажи, что встреча близка.

Холодный ливень в окно стучит.
Убогий старый вокзал.
Дрожит улыбка, во рту горчит,
и смех сквозь слёзы в глазах.
Фонарь бледнеет. Стоит вагон.
Горят вдали огоньки.
Пылает в сердце запретный стон,
и расставанья горьки.

Не говори мне «шалом» –
скажи, что встреча близка.
война – лишь тягостный сон,
стук буйной крови в висках.
Где чёрен день на излом,
где правит ночью тоска…
Не надо говорить «шалом» –
скажи, что встреча близка.

Ладони-льдинки, горячий лоб,
колючий в горле комок.
А рядом стрелки бегут в галоп,
и вот последний звонок…
Ещё объятье, и трель свистка,
и первый скрежет колёс.
Прошепчут губы, смахнёт рука
десяток слов или слёз…

Не говори мне «шалом» –
скажи, что встреча близка.
война – лишь тягостный сон,
стук буйной крови в висках.
Где чёрен день на излом,
где правит ночью тоска…
Не надо говорить «шалом» –
скажи, что встреча близка.

А ниже – лучшее, на мой взгляд, исполнение (не Яфа и не Арик, а великая и трагическая Офра Хаза):

foto

Опять забанили...

Опять забанили на месяц в ФБ. На сей раз за следующий пост:

1920, Иерусалим.
«Что там за шум, Ашот?»
«Арабы евреев режут…»
«Закрой покрепче ворота, не наше это дело…»

1921, Яффо.
«Что там за шум, Ашот?»
«Арабы евреев режут…»
«Закрой покрепче ворота, не наше это дело…»

1929, Иерусалим
«Что там за шум, Ашот?»
«Арабы евреев режут…»
«Закрой покрепче ворота, не наше это дело…»

1948, Иерусалим
«Что там за шум, Ашот?»
«Арабы евреев режут…»
«Закрой покрепче ворота, не наше это дело…»

1975, Нью Йорк
«Что там за шум, Ашот?»
«Принимают резолюцию, что сионизм — это расизм».
«Сбегай, проголосуй вместе с арабами…»

2020, военный аэродром Увда, Израиль
«Что там за шум, Ашот?»
«Взлетают самолеты с военными поставками азерам…»
«Вот оно, еврейское вероломство!»
foto

Свидание

Ниже - стихо-прозаическая фантазия на тему известной ивритской песни, автором которой я намерен בס"ד заняться в ближайшие месяцы. Кто сможет догадаться, о ком идет речь?

Я стою на перроне в Тель-Авиве. Я еду в Хайфу. Я еду к тебе, на свидание с тобой. Это будет поистине офигенное свидание. Поистине офигенное… – от одной мысли о тебе у меня сводит губы. Ты, тебе, тобой… – эти коротенькие местоимения – «вместо имени я» – безразмерны, потому что должны вместить не просто твое имя, но огромную тебя, и это им удается, хотя и непонятно как. Ведь ты повсюду, куда ни посмотри: в слоистом воздухе, в потной жаре, в выгоревшем до желтизны газоне, в расхлюстанных солдатах, волочащих по платформе свои китбэги. Я вижу тебя в каждой девушке – к примеру, не могу оторвать глаз от той блондинистой солдатки, потому что она вылитая ты, хотя и не такая красивая, ниже ростом и без твоей медлительной грации. К тому же твои волосы не светлые, а черные, блестящие, с пушистым отливом. В общем, если присмотреться, она не похожа на тебя ничем, кроме того, что существует в пространстве, которое заполнено тобой.

И я отворачиваюсь, чтобы не обижать блондинку, потому что никакая женщина не любит, когда, глядя на нее, думают о другой. Но для меня-то ты не другая – для меня ты – всё, весь этот мир, включая блондинок, воздух, жару, газон и китбэги, и отвернуться от всего этого сразу невозможно в принципе, так что волей-неволей кого-нибудь да обидишь. А мне не хочется сейчас ссориться даже с мухой – во-первых, потому что муха – тоже ты, и, во-вторых, потому что у меня праздник, и не стоит портить его чьими-то мушиными обидами. Я еду на свидание – поистине офигенное свидание – до обид ли тут, сама посуди?

Поезд запаздывает. Солдаты укладываются покемарить – кто на мешке, а кто и прямо на асфальте. Их избалованные постоянной заботой винтовки бережно сдвинуты на живот и для надежности прикрыты ладонью – так мать сохраняет контакт с младенцем, чтобы вовремя уловить любое его движение. Моя рука тоже рефлекторно дергается за спину, как будто там и сейчас висит облезлый от неумеренной чистки «узи». Некоторые привычки, черт бы их побрал, не вытравишь до самой смерти. Я отворачиваюсь и представляю, как в это же самое время ты, может быть, стоишь на перроне в Хайфе, собираясь ехать ко мне.

О чем ты думаешь сейчас, какие мысли крутятся под черными блестящими волосами с пушистым отливом? Что ты чувствуешь? Наверно, в Хайфе еще жарче, чем в Тель-Авиве; прозрачная капелька стекает по твоей шее в ложбинку между ключицами, а потом, помедлив, еще ниже. Я провожаю ее взглядом, и голова моя плывет и кружится, облетая перрон и солдат, валяющихся там, как бревна после наводнения. В моих ноздрях – запах твоего тела; ты так долго работала в апельсиновых рощах, что твой пот пахнет оранжадом, как роса на цитрусовых плодах. Если бы мой язык мог дотянуться до Хайфы, я слизнул бы эту капельку… Только дай мне волю – и я вылижу тебя всю, как умирающий от жажды в пустыне вылизывает камень, покрытый ночной влагой. Как долго человек может прожить без воды? Как долго мы с тобой в разлуке? Удивительно, что я еще жив… У нас будет поистине офигенное свидание.

Не знаю, как там у тебя в Хайфе, но у меня в Тель-Авиве подходит поезд. Он поразительно красив, просто глаз не отвести – ведь его единственное назначение – отвезти меня на свидание, поистине офигенное свидание, а значит, он в принципе не может быть иным. Солдаты нехотя встают, подтягивая друг друга в вертикальное положение свободной от оружия рукой за другую, свободную от оружия руку, подхватывают опостылевшие китбэги-кибитки и волокут их к вагонным дверям. Я рефлекторно оглядываюсь и мотаю головой: у меня нет ни китбэга, ни винтовки, ни командира. Сегодня я налегке, легче пуха, и мне плевать на любых командиров, включая самого начальника Генштаба, потому что меня ждешь ты, а это важнее всего на свете.

Я устраиваюсь у окна и представляю, как ты тоже садишься в поезд, идущий навстречу, их Хайфы в Тель-Авив, и солдаты в твоем вагоне не перестают коситься на твою неописуемую красоту – только коситься, потому что боятся взглянуть прямо, чтобы не обжечь сердце. Как ты помнишь, я и сам довольно долго не осмеливался, пока ты не сказала, что не любишь косоглазых, а когда я ответил про ожог сердца, рассмеялась: ну и что, мол, подумаешь, экая важность, нашел что беречь; и я взглянул, и теперь у меня в груди тлеющий уголек; ну и что, экая важность… Тем не менее, я жутко ревную тебя к солдатам в твоем вагоне, ревную к поезду, к машинисту, к рельсам дороги, к небу и к жаре, которая выдавливает в ложбинку между твоими ключицами прозрачную капельку оранжада, недоступную моему жаждущему языку.

За окном твоя невидимая рука листает страницы с картинками: городские районы, пустыри, рекламные щиты, пальмы, машущие мне вслед зелеными лохмами и вереницу столбов, бегущих колонной по одному, как солдаты на тренировке. Поезд прибавляет ход, и пространство разворачивается рулоном веселенькой упаковочной бумаги в магазине подарков: его узор повторяется в ритме вагонных колес, ту-дук-тук-тук. Я никогда не дарил тебе подарков: их дешевизна казалась мне недостойной, сколько бы они ни стоили. Ты неправ, говорил мне Шалом, женщины любят подарки, пусть и самые маленькие. Наверно, так оно и есть, но у меня рука не поднималась унизить тебя какой-нибудь безделушкой, будь то колечко, ожерелье или двухсотметровая океанская яхта – особой разницы между ними я не видел и не вижу. Конечно, они отличаются в цене, но можно ли совместить цену с бесценным?

Я сижу у окна с левой стороны, и ты наверняка тоже. Но это мало что значит; когда наши встречные поезда промчатся навстречу друг другу где-нибудь в окрестностях Хадеры, мы не успеем заметить ничего – вообще ничего. На инертной сетчатке глаза не останется ни малейшего следа тепловоза, вагонов, закрытых дверей, вереницы окон и в одном из них – склоненной к стеклу черноволосой головы с пушистым отливом. Вместо всего этого будет лишь слитная грохочущая полоса, на секунду-другую прорезавшая упаковочную бумагу, как лезвие канцелярских ножниц. А если невовремя моргнуть или отвернуться, то не заметишь и лезвия, и в следующий момент снаружи вновь будет ритмично – ту-дук-тук-тук – разворачиваться все тот же рулон с его назойливым узором. Видимо, это и называется «в мгновение ока» – частичка времени, малая настолько, что глаз не успевает увидеть тебя, хотя ты есть. К счастью, мне не требуется ока и его мгновений – я вижу тебя постоянно, всегда и повсюду, на любых скоростях. Поэтому я уверенно закрываю глаза и, ни о чем не беспокоясь, до самой Хайфы думаю о тебе и о нашем поистине офигенном свидании.

Вокзал. Мы выходим на улицу, и души сводит судорогой от близости тел. На поверку, тела тоже не очень-то свободны: они отяжелели и словно плывут в густом непрозрачном аквариуме замедленного сна, так что я с трудом поднимаю руку, чтобы остановить такси. К счастью, таксисты зорки на клиентов, машина тормозит, и мы едем в гостиницу – молча, не смея касаться друг друга, чтобы не взорвать город термоядерным зарядом прикосновения. Мы молчим и не шевелимся, но шофер почему-то поеживается; от вас можно прикуривать, говорит он, когда я расплачиваюсь, расплакиваюсь, расплавляюсь, и я киваю, но его слова доходят до меня только в лобби, едва прорвавшись сквозь чертов аквариум.

Комната 634, говорит портье и зачем-то подмигивает. В лифте я начинаю бояться, что мы не доедем, что-нибудь случится, сломается, порвется – например, откажет электричество, ведь мы вобрали в себя всю его мощь, мы два электрода, искрящих переизбытком заряда, так что на лифт может не хватить. Но как-то обходится, двери открываются, мы идем коридором, вот 634, говоришь ты, и начинаешь раздеваться прямо с порога, и сбрасываешь с себя всё уже на полпути к окну, а я замираю у двери и смотрю на твой силуэт на фоне яркого лета, стройное на ярком, пушистый отлив волос, поющая арфа бедер и полоска света между ними, как будто там у тебя еще одно солнце.

Минутку, подожди, подожди минутку, говорю я, удивляясь звуку своего голоса. Мы открываем воду, как отворяем кровь, и стоим под струями, наконец-то прижавшись, грудь на грудь, живот к животу, вминаясь телом в тело, превратившись в четвероногое многорукое многомокрое существо, всхлипывающее, стонущее, шепчущее, смеющееся. Вода смиренно обтекает нас; мы рыбы, мы дельфины, мы киты, мы горячая лава, мы гейзеры, мы изверги, извергающиеся друг в друга.

Мы стоим тут уже час, говоришь ты; откуда ты знаешь, спрашиваю я; ты смеешься: да вот же часы на стене, специально для таких как мы, часы по имени Не-пора-ли. Пора, говорю я, поднимаю тебя на руки и несу к постели, и от тебя пахнет цветами, а с пальцев стекает на ковер вода. Ты лежишь на спине, а я превращаюсь в ладонь и медленно глажу тебя всю, начиная со лба, по щекам, шее, плечам и ложбинке между ключиц с капелькой оранжада – и дальше, по груди, животу и бедрам, между которыми уже заново разгорается поутихшее было солнце. О чем ты думаешь сейчас, что чувствуешь?

Это поистине офигенное, фантастическое свидание… Перед закатом мы спускаемся к морю, на пляж. Мы стоим на остывающем песке и нюхаем соленый морской воздух, как лесные олени, как полевые волы, привыкшие к запахам земли, зелени и созревших плодов. Наши ноздри трепещут при каждом вдохе, нащупывая и слизывая соль оленьими, воловьими языками. Мы смотрим на солнце, зависшее над морем, уже касаясь его усталыми губами. Мы смотрим на солнце – ты из Тель-Авива, я из Хайфы – и наши взгляды встречаются там, в оранжевом, сочащемся оранжадом провале, на который медленно наползает, наползает, наползает туманная створка горизонта.

Ты красива так, что уголек в моей груди вот-вот взорвется, разлетится на сотню оранжевых осколков; ну и что, экая важность... Ты со мною до темноты, ты со мною всегда, тебя нет рядом, мы вместе, мы в разлуке, и мне плевать на Хайфу – как, впрочем, и на Тель-Авив. Что мне в этих пустых именах? На месте имен я держу местоимения: тебе, тобой, тебя, ты, ты, ты… Ты видишь, какое у нас свидание – поистине офигенное, правда? О чем ты думаешь сейчас, что чувствуешь? Что ты чувствуешь сейчас, сейчас, сейчас…
foto

Свободное сидение

К 15-летию злодейской депортации Гуш-Катифа

Кира Шаргородская

Свободное сидение

1
Вот и я там побывала, на "сидении". Без официальной части не обойтись, но ее я оставлю на потом, как скучную и многими ртами уже перетертую. Сначала – о впечатлениях.
Это столкновение светлой, гибкой, молодой силы с тупой косностью жандармского сапога. Люди под деревьями офакимского парка прекрасны.

Они совершенно обыкновенны: встретишь на улице – не оглянешься. Толстые и худые, с детьми и без; обычные разговоры, каких слышано-переслышано и споры все о том же, и доводы дежурны, и возражения стандартны. И лица у них скорее потные, чем одухотворенные, потому что жарко и душно и хочется домой. И озабочены они скорее бесконечной очередью в туалет, чем судьбами цивилизации. Чем же прекрасны?

Да тем, что они там, несмотря ни на что, там, согласно собственному свободному выбору, согласно глубокой внутренней необходимости в защите собственного человеческого достоинства. Они там. И Свобода, если она есть в государстве Израиль образца 2005 года, – там же, с ними, под тамарисками офакимского парка. И Совесть – тоже. Тот, кто не верит, может съездить туда, убедиться. Впрочем, нет, лучше не надо. Потому что уезжать оттуда еще труднее, чем там находиться – ведь при этом приходится покидать и их – Свободу, и Совесть.

Многие из тамошних "сидельцев" брюзжат по поводу безынициативности руководителей и бессмысленности самого "сидения", что, впрочем, не влечет за собой, казалось бы, логичного сматывания удочек. Смею предположить, что именно пресловутая бессмысленность действия, возводящая его в ранг обряда, придает протесту дополнительную чистоту и силу. Это не армия, подчиняющаяся приказам, не ослепленная общей яростью революционная масса, идущая на штурм, не зомбированная религиозная секта. Это – собрание свободных людей, каждый из которых имеет возможность в любой момент встать и уйти, что они, кстати, время от времени и делают, отвлеченные своими обычными повседневными человеческими делами. Уходят и возвращаются... возвращаются за ними, за Свободой и Совестью.

Полицейский заслон на повороте в Офаким. На 25-м шоссе пробка. Стоят все – и оранжевые, и жители города. "Давай гудеть, – говорит мой спутник. – Интересно, что будет, если все загудят? Не могут же они долго перекрывать шоссе, полное гудящих автомобилей?" Гудим. Гудят и другие. Заслон открывают. Дальше – заслоны на каждом километре, а то и чаще, без всякого преувеличения. Их задача ясна: затруднить продвижение в максимальной степени. Многие выходят из машин, бросая их на обочине, берут рюкзаки, идут пешком. Идти далеко.

Ребенок лет восьми поспешает за мамой. В обеих руках – по леденцу на палочке. "Мама, мама, смотри! – кричит он, забегая вперед и по очереди поднимая то одну, то другую руку. – Это солдату, а это – полицейскому."

На заслоне уже на самом въезде кто-то осмеливается спорить с полицейским. Как спорит возмущенный израильтянин? – Длинно, размахивая руками и пересыпая речь всевозможными "каппарами" и "кус'имами". Мент устало качает головой: "Спрашивай у старшего, я только выполняю приказ."
"А чо? – храбрится мужчина. – И спрошу!"

Старший, громила ростом под два метра, с привычной ловкостью выпрастывает из автомобиля квадратные плечи. Два быстрых шага, и вот он уже нависает над смельчаком; указательный палец у вражьего носа, разъяренные глаза в упор, всё на грани физического контакта, но самого контакта нет – очевидный расчет на то, что человек инстинктивно оттолкнет, отмахнется от качающегося в сантиметре от лица ментовского пальца – и тогда уже можно будет ударить, скрутить, повалить, растоптать, порвать ноздри: еще бы!.. нападение на полицейского! Но мужичок, видать, тертый: стоит смирно, в страшные глаза не смотрит, занудно бубнит что-то насчет своего жительства во-о-он там, как раз вон в том районе. Правда, уже без каппаров и кус'имов.

Мой спутник улыбается: "Я его уже видел на нескольких заслонах. Это наш, оранжевый; ездит, пробивает дорогу." Маленькие хитрости. На следующее утро по радио: "несколько демонстрантов арестованы за самозванство (hитхазут)." Не тот ли спорщик доигрался?

Встречная столетняя бабка-тайманка с кошелкой, сморщенное лицо, черный платок, трудная утиная походка; поднимает руку: "Б-г вам в помощь, дети."
Трое тинэйджеров, местные мажоры, джинсы низкокройные, ожерелья и браслеты – тоннами, сигаретки в углу рта... оторви да брось; ухмыляются навстречу: "Коль hакавод..."
"Удачи!" – это мужички из уличного кафе, где передают футбол. Отвлекаться от футбола можно только по самым важным поводам – это меня муж научил.

На площади выступают политики. Приезжает Давид Леви. Никто особо не слушает. Мы лежим на пыльной площади напротив матнаса, опираясь спинами на рюкзаки. Мы не знаем, где придется заночевать этой ночью. По сути, это все равно. Нам скажут – и это непременно будет что-нибудь заведомо бессмысленное и бесцельное. Нами нельзя командовать. Мы – не армия, не революционная масса, не секта. Мы – каждый сам по себе. Нас объединяют только они – Свобода и Совесть.

2

"Кира, вас ли я вижу?" – спрашивает Дима скорее удивленно, чем радостно. Он в Офакиме уже третьи сутки. Он устал от катастрофического недосыпа и жары. Он мечтает о душе и горячем обеде – за столом, сидя на стуле, с нормальным супом в тарелке и нормальной ложкой в руке. Но на данном этапе жизнь может предложить ему лишь сэндвичи, муравьев днем, комаров ночью и пыльные иглы тамарисков под отсиженной задницей. Но и это, видимо, кажется ей, жизни, чересчур, по коей причине вредина организовала Диме еще и кражу мобильника, на минутку оставленного без присмотра во время подзарядки. Короче, все удовольствия сразу.

"Меня, меня,"– отвечаю я скорее радостно, чем удивленно. Потому что я снова в офакимском парке, вернулась по причинам, изложенным в предыдущей части. – А вы еще здесь, железный вы человек?"
Дима пожимает плечами: "Да ну, какой там железный... это как милуим, известное дело."
Он трет кулаком воспаленные от бессонницы глаза и возвращается к укладыванию рюкзака. Офакимский лагерь готовится к ночному "действию". Вчера были митинг и шествие, остановленное властями почти сразу. Ночевали там же, на дороге, в месте, где колонна уткнулась в полицейский кордон. Хотя "ночевали" – громко сказано. Так, покемарили часика полтора. На рассвете скатали спальники и назад, под тамариски. Другие пробирались маленькими группами, пешим порядком, в обход патрулей, блокпостов и армейских джипов. До Кисуфим сорок пять километров. Кто-то даже дошел, но большую часть людей завернули сразу на выходе из Офаким.

Сегодня запланирован автопробег по долинам и по взгорьям. Люди разделяются на колонны, у каждой – свой проводник на джипе. Ехать – не идти, это даже я смогу. Впрочем, все это не важно: так или иначе нас остановят прямо на выезде из города. Как обычно.

Сейчас Алка приедет, – говорит Дима. – Айда с нами. Есть место."
Алка – Димина жена. Она подъезжает на пыльном, битом, дребезжащем 205-м Пежо. Интуитивно ясно, что кочки полевой дороги доконают этого росинанта самое большее через пять минут. Но полевой дороги не будет – все равно нас туда не пустят. Как обычно.
Алла привезла детей. Девятилетняя Рахелька сразу бросается папе на шею. Соскучилась. Дима слегка отстраняется: с него градом льет пот; не станешь же царапать дорогое дитя мокрой щетиной...

"Господи... умылся бы..." – говорит Алла своему героическому мужу вместо приветствия. Вот такие мы, жены.
Старший, тринадцатилетний Йони больше интересуется приобретением оранжевого браслета. Офакимский парк суетится, готовясь к отъезду. У штаба Моэцет Еша хабадники раздают бесплатные шницели. Тут же телевидение выпекает своих уток. Штабные динамики зовут на инструктаж. Инструктаж публичный, для всех. О какой секретности может идти речь?
"Двигаемся колонной, – объясняет парень в оранжевой футболке. – Если кто застрянет – не останавливаемся, продолжаем дальше."
Все улыбаются. Скажет тоже. Ежу понятно, что нас остановят уже на соседней улице. Как обычно.

В нашей колонне порядка шестидесяти автомобилей. Мы съезжаем на грунтовую дорогу, ведущую вглубь убранного подсолнечного поля. Когда же остановят? Полиции нет и в помине. Пежо тревожно позвякивает и вздрагивает всем своим изношенным организмом. За рулем – Алка. Пежовские жалобы возносятся к ее материнскому сердцу и трансформируются там в тяжелые вздохи.
"Сейчас уткнемся в какой-нибудь ров и повернем назад," – успокаивает жену Дима. В Пежо нет кондиционера; в открытые окна летит пыль, так что несладко всем, не только машине. Нас вот-вот остановят. Как обычно.

На исходе первого получаса, заполненного художественным прыганьем по кочкам, Рахелька впервые интересуется, далеко ли еще до Кисуфим?
"Какой Кисуфим, Рахелька... – уверенно отвечает Дима. – Туда нас никто не пустит."
"Надеюсь, что обратно мы поедем по нормальной дороге," – говорит Алла. Несчастный Пежо разделяет ее надежду посредством душераздирающего скрежета. Как он еще едет, ума не приложу. Прямо "париж-дакар" какой-то. Мы ударяем автопробегом по киббуцному бездорожью и армейско-полицейскому разгильдяйству.

"Кто-нибудь имеет представление, где мы?" – спрашивает Алка еще минут через сорок. Дима мрачно молчит, а я уж и подавно. Дети спят на заднем сиденье. Вокруг черная ночь, поле с поникшими подсолнухами, пыль и звезды. Время от времени колонна останавливается, фары гаснут, и мы выходим подышать уже в абсолютную темень. Неужели нас так и не остановят?
"Папа, смотри, какая большая медведица!" – восторженно кричит Йони. Я успеваю ужаснуться – здесь еще и медведи?!! – прежде чем понимаю, что мальчик имеет в виду созвездие.
"Тише, не кричи..." – шикает на него отец.
"Чего ждем?" – это Алла.
Дима пожимает плечами: "Команду... там впереди джип... проверяет дорогу."
"А кто в джипе?"
"А хрен его знает. Какой-нибудь Сусанин."
"Сусанин – с лошадьми, – рассудительно замечает Рахелька. – А на джипе – Джипанин."

На исходе второго часа пути полевая дорога переходит в грунтовку, а та – в асфальт. Нас никто не останавливает. Как обычно. Мы проскакиваем мимо незнакомого поселка на безымянной высоте и снова сворачиваем в поля. На этот раз нас окружают теплицы. Включен полив; остро пахнет канализацией.
"Фу! – морщит нос героическая Рахелька. – Когда мы уже приедем?.."
Мы проезжаем жилой вагончик, и я успеваю заметить обалдевшего таиландца, разбуженного шумом наших моторов. Он стоит в освещенном прямоугольнике двери, одна рука застыла на полпути к причинному месту, другая поддерживает отвисшую челюсть. Можно понять изумление этого человека, друга собаки. Шестьдесят легковушек одна за другой проносятся мимо него в облаке пыли. Что они делают здесь, куда заезжает только трактор, да и то раз в сутки? Зрелище, должно быть, и в самом деле сюрреалистическое.
"А вы знаете, Дима, – говорю я. – Похоже, мы все-таки доедем..."
Уж сюр, так сюр.

Справа, на максимальной для такой дороги скорости проносится армейский джип Суфа и рассекает нашу колонну. Первые машин восемь убегают дальше. Мы останавливаемся перед бронированной махиной, перегородившей дорогу.
Выходит молодой офицерик, как-то смущенно машет руками: "Назад, назад! Вы находитесь в закрытой военной зоне!"
"По-моему, можно объехать его справа, по полю," – говорит Дима.
Вряд ли. Там насыпь и ямы. Верная могила для страстотерпца-Пежо. К офицерику подбегают несколько пожилых мужчин. Я слышу обрывки разговора: "Как ты можешь, лейтенант?.. Я – твой отец! Будешь стрелять в отца?.. Я – старше тебя по званию, майор запаса... Ты из какой армии, чьего народа?.."

Парень стоит молча, потупившись. Он растерян, но явно не собирается двигаться с места. Что делать? Кто-то перед нами, беря джип "на пушку", стартует вправо, за ним еще кто-то, еще, еще... Машины неудержимым ручейком огибают джип. Как вода. Можно ли остановить воду? Офицерик мечется из стороны в сторону, размахивая руками.
"Поедем и мы?" – спрашивает Алка. В голосе у нее слышится абсолютно безрассудный азарт. Она уже заводит двигатель и выворачивает руль, но в этот момент у офицера сдают нервы, и он приказывает джипу перекрыть обходной путь. Суфа дергается вперед, съезжает с дороги и глохнет посередине, ни туда ни сюда.
"Вперед!!! – кричит Дима. – Вперед, мать-перемать!!!"

Алка жмет на газ. Мы проскакиваем в сантиметрах от задней дверцы Суфы. Мы первые! Мы во главе колонны! Мы мчимся вперед, на Кисуфим! Кто теперь остановит нас?! Никто! Как обычно. Знать бы только, где мы...
"Йо! Йо!.." – восторженно выдыхает Йони. Рахелька сидит молча, прижав ладони к щекам. Она испугана.
Проехав несколько сот метров, мы упираемся в одну из убежавших машин. Там наши командиры, двадцатилетние ребята. Они ждут колонну. От объеханного лейтенанта они отличаются только отсутствием формы и наличием абсолютной уверенности в своей правоте. Их Пунто стоит в воротах изгороди, разделяющей два поля.
"Молодцы... – кивает Дима. – Сейчас они поймают Суфу. Проедем, ворота на замок и привет. Приткнись вплотную к ребятам, чтоб не просунулся..."
Не просунется. Мы почти касаемся пунтовского бампера. Армейский джип и в самом деле никуда не испарился. Офицерик продолжает погоню. Суфа шумно подваливает сбоку и встает слева от нас, почти вплотную. Сзади наезжает колонна, выстраивается, ждет приказа.

"Внимание! – кричит один из командиров, размахивая "мирсом". – Мы блокируем джип и едем дальше. Кто-то должен остаться. Мне нужны четверо добровольцев! Двое лягут под передние колеса Суфы, двое – под задние! Добровольцы!"
Минутное замешательство. Лечь под колеса означает остаться, отстать от колонны, попасть под арест, а главное – не доехать до Кисуфим. Но замешательство длится недолго. Добровольцы ложатся под колеса. Их даже больше четырех.
Рахелька вдруг начинает плакать навзрыд. Она напугана не на шутку: люди под колесами! Джип добавляет ей страху, демонстративно газуя.
"Вперед, вперед!" – командует парень с "мирсом".
"Что ты Рахелька... – хором успокаиваем мы девочку. – Что ты... никуда он не поедет, этот джип. Там ведь наши солдаты. Это свои, свои. Они нас не тронут..."

Мы выскакиваем на 232-е шоссе в пяти километрах от маавара "Суфа", южного въезда в Гуш Катиф. Но нам не нужна "Суфа". Наша цель – Кисуфим! У нас еще осталось около тридцати машин. Мы едем в Кисуфим, слышите? И мы обязательно доедем, обязательно. Не на этот раз, так когда-нибудь еще. Мы обязательно доедем! Как всегда.

4-6 августа 2005 года
 
puzzleExists

Смеёмся и плачем

(история одного израильского шлягера)

А было так. В 1890 году на западном берегу Ярдена несколько еврейских семей заложили мошаву и назвали ее Мишмар Ха-Ярден. Среди отцов-основателей Мишмара числится, между прочим, некто Яаков-Цви Фейглин, пра-прадед нынешнего отца-основателя партии Зеут. Богатыри, не мы... Место выбрали рублевое – на дороге Цфат-Дамаск (ныне 91-е шоссе), в шести километрах от Рош-Пины, на южном краю долины Хула. Проблем, конечно, было множество (как и у других еврейских мошавов по всей Эрец-Исраэль): малярия, эпидемии, неумение, голод, а пуще всего – постоянные грабежи и нападения наших добрых соседей, особо обострявшиеся в периоды массовых арабских волнений.

В 30-е годы в мошаву приехала жить группа бейтаровской молодежи, сторонники Жаботинского, что сразу превратило Мишмар Ха-Ярден в идеологически нежелательный (с точки зрения господствовавшей в Стране мапайной клики) элемент. Среди прочего, бейтаристы рассчитывали превратить мошаву в базу для своих тренировок, что, конечно, выглядело наивно, учитывая традиции тесного сотрудничества социалистов с властями, когда дело касается ликвидации идеологических конкурентов. В итоге «фашисты Жаботинского» повторили судьбу НИЛИ, то есть были арестованы по доносу (хотя и не повешены, как герои НИЛИ Лишанский и Белкинд).

Однако не прошло и семи лет, как в Мишмаре вновь появились приверженцы Бейтара – на сей раз, солдаты-евреи, демобилизовавшиеся из британской армии после окончания WW2. Это окончательно решило судьбу мошавы. Невзирая на ее крайне важное стратегическое положение (дамасское шоссе рассматривалось тогда как главная ось сирийского вторжения), бен-гурионовская Хагана фактически отказалась помочь «фашистам» в решающий момент сирийского штурма. Отбив две атаки арабов, мошава пала 10 июня 1948 года в ходе третьего сирийского наступления. 14 ее защитников погибли, 39 попали в плен.

По условиям перемирия, заключенного год спустя между новорожденным Израилем и Сирией, территория мошавы возвращалась под израильский суверенитет. Сирийцы трактовали договор в том духе, что земля вдоль Ярдена становится необитаемой нейтральной полосой; наши – что евреи могут обрабатывать поля мошавы. Впрочем, вызволенные из плена (по тому же перемирию) мошавники-бейтаристы зря надеялись, что им вернут их законно приобретенные участки: бен-гурионовские соколы не собирались и дальше терпеть здесь бейтаровское гнездо. Так на развалинах мошавы Мишмар Ха-Ярден возник кибуц Гадот (до 1954 года – Говрим) с идеологически правильным населением.

Из-за отмеченной разницы в трактовках договора кибуцникам пришлось более чем нелегко. Сирийцы, чьи укрепленные позиции находились на Голанах, а также и в считанных метрах от реки, постоянно обстреливали Гадот. А когда Сирия приступила к работам по переброске вод Ярдена в иорданские водохранилища, что справедливо рассматривалось Израилем как casus belli, положение кибуца и вовсе стало аховым. В ответ на израильские бомбежки строительных работ сирийцы отвечали артиллерийским обстрелом Гадот. На территории кибуца были размещены бетонные трубы двухметрового диаметра, изготовленные специально для Всеизраильского водопровода, – в Гадоте они играли роль бомбоубежищ. От трубы к трубе передвигались по сети выкопанных в полный рост окопов.

Так и жили аж до Шестидневной войны 1967 года. Временами, когда сирийцам становилось вовсе невмоготу, они обрушивали на Гадот огонь всей своей голанской артиллерии (обнаруживая тем самым ее местоположение). Так случилось, в частности, в апреле 67-го, когда Хейль Авир сбил 6 новеньких сирийских МИГов. Пока ЦАХАЛ чухался и вылетал на подавление вражеских батарей, в кибуце не осталось ни одного целого дома. Никаких «Цэва адом» и «Кипат барзель» тогда не было и в помине, так что реагировали на пристрелку. Перед тем, как начать работать в полную силу, сирийские артиллеристы делали пять-шесть выстрелов на «недолет-перелет», и только минут через пять, внеся коррективы, приступали к полномасштабной бомбежке. Вот в течение этих-то пяти минут кибуцники Гадот и стекались по окопам в свои погреба и бетонные трубы. Дети Гадот в течение четырех недель перед войной почти не выходили из убежищ.



Ну а в июне 67-го с этим было покончено – о чем, собственно, и говорит написанная тогда же песня. Автор слов, Йовав Кац, провел в Гадоте некоторое время, когда в 1958 году приезжал туда помочь коллегам-кибуцникам (сам-то он происходит из весьма благополучного и богатого кибуца Наан). Впечатления от жизни под постоянными обстрелами остались у него надолго. В Шестидневную войну Кац командовал разведротой танкового батальона в дивизии Ариэля Шарона. На Синайском фронте бои закончились в трехдневный срок, и дальше солдаты, прильнув к транзисторам, слушали, что происходит на севере. Узнав о захвате Голан, взволнованный Йовав Кац сел на землю в тени джипа и в течение получаса набросал слова песни, которая стала шлягером немедленно после первого исполнения. Другой такой удачи у него не было.

Ты смеёшься и плачешь
слова: Йовав Кац
музыка: Давид Кривошей

Последние взрывы ушли на восход,
накрыла долину истома…
и девочка вышла в руины Гадот
взглянуть на развалины дома.
Обрушилась крыша, и тополь прилёг…
Ах, мама, что всё это значит?
Ни дома, ни кукол, и папа далёк…
А мама смеётся и плачет:

Ах, дочка, на горы взгляни и поверь –
их облик не так уж неласков…
Там пушки по-прежнему есть, но теперь
они повернулись к Дамаску.

Базальт на Голанах, как раньше, седой,
но нынче там наша удача:
там знамя Давида сияет звездой,
там папа смеётся и плачет.
Когда он вернётся с победой домой,
всё будет, дочурка, иначе –
ни мин, ни снарядов, ни смерти самой…
Ну что ж ты смеёшься и плачешь?

Закаты красны и восходы нежны,
и свежи поля меж ручьями…
Они будут, дочка, вдвойне зелены
без пушек, нависших над нами.

Петляет Ярден, как подвыпивший дед,
он тоже смеётся и плачет…
И воды его наш враждебный сосед
уже не свернёт и не спрячет.
Ярден то припустит, как конь-исполин,
то встанет, как старая кляча…
Теперь он, дочурка, для наших долин…
Ну что ж ты смеёшься и плачешь?
Ну что ж ты смеёшься и плачешь?

(пер. с иврита Алекса Тарна)

Хава Альберштейн:


Яфа Яркони:


Изхар Коэн: