Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

puzzleExists

Обычные люди

Доступен к скачиванию мой новый (исторический) роман "Обычные люди" о современном периоде становления еврейского ишува в Эрец-Исраэль. Он предназначен в первую очередь для тех, кто не хотел бы путать «Хашомер Хацаир» с «Хашомером», «Хапоэль Хацаир» с «Хапоэлем», «Хакибуц» с кибуцем, Шохата с Резником, Маню Вильбушевич с Манькой-налетчицей, Лукачера с Лукачем, а Вторую и Третью волны алии с, соответственно, «Колбасной» и «Сырной».
Как я обнаружил, разные степени такой неосведомленности свойственны не только жителям диаспоры или новым (и относительно новым) гражданам Израиля, но также и тем, кто окончил здесь местную школу.

Хотелось бы также надеяться, что книга будет интересна и более продвинутому в историческом плане читателю, поскольку от традиционной компиляции общеизвестных фактов ее отличает еще и авторская версия чисто человеческих мотивов, которые двигали действующими лицами – пусть и знаменитыми, но, в конечном счете, обычными людьми, а вовсе не эпическими гигантами и идеальными героями, какими их частенько представляют.
foto

Свидание

Ниже - стихо-прозаическая фантазия на тему известной ивритской песни, автором которой я намерен בס"ד заняться в ближайшие месяцы. Кто сможет догадаться, о ком идет речь?

Я стою на перроне в Тель-Авиве. Я еду в Хайфу. Я еду к тебе, на свидание с тобой. Это будет поистине офигенное свидание. Поистине офигенное… – от одной мысли о тебе у меня сводит губы. Ты, тебе, тобой… – эти коротенькие местоимения – «вместо имени я» – безразмерны, потому что должны вместить не просто твое имя, но огромную тебя, и это им удается, хотя и непонятно как. Ведь ты повсюду, куда ни посмотри: в слоистом воздухе, в потной жаре, в выгоревшем до желтизны газоне, в расхлюстанных солдатах, волочащих по платформе свои китбэги. Я вижу тебя в каждой девушке – к примеру, не могу оторвать глаз от той блондинистой солдатки, потому что она вылитая ты, хотя и не такая красивая, ниже ростом и без твоей медлительной грации. К тому же твои волосы не светлые, а черные, блестящие, с пушистым отливом. В общем, если присмотреться, она не похожа на тебя ничем, кроме того, что существует в пространстве, которое заполнено тобой.

И я отворачиваюсь, чтобы не обижать блондинку, потому что никакая женщина не любит, когда, глядя на нее, думают о другой. Но для меня-то ты не другая – для меня ты – всё, весь этот мир, включая блондинок, воздух, жару, газон и китбэги, и отвернуться от всего этого сразу невозможно в принципе, так что волей-неволей кого-нибудь да обидишь. А мне не хочется сейчас ссориться даже с мухой – во-первых, потому что муха – тоже ты, и, во-вторых, потому что у меня праздник, и не стоит портить его чьими-то мушиными обидами. Я еду на свидание – поистине офигенное свидание – до обид ли тут, сама посуди?

Поезд запаздывает. Солдаты укладываются покемарить – кто на мешке, а кто и прямо на асфальте. Их избалованные постоянной заботой винтовки бережно сдвинуты на живот и для надежности прикрыты ладонью – так мать сохраняет контакт с младенцем, чтобы вовремя уловить любое его движение. Моя рука тоже рефлекторно дергается за спину, как будто там и сейчас висит облезлый от неумеренной чистки «узи». Некоторые привычки, черт бы их побрал, не вытравишь до самой смерти. Я отворачиваюсь и представляю, как в это же самое время ты, может быть, стоишь на перроне в Хайфе, собираясь ехать ко мне.

О чем ты думаешь сейчас, какие мысли крутятся под черными блестящими волосами с пушистым отливом? Что ты чувствуешь? Наверно, в Хайфе еще жарче, чем в Тель-Авиве; прозрачная капелька стекает по твоей шее в ложбинку между ключицами, а потом, помедлив, еще ниже. Я провожаю ее взглядом, и голова моя плывет и кружится, облетая перрон и солдат, валяющихся там, как бревна после наводнения. В моих ноздрях – запах твоего тела; ты так долго работала в апельсиновых рощах, что твой пот пахнет оранжадом, как роса на цитрусовых плодах. Если бы мой язык мог дотянуться до Хайфы, я слизнул бы эту капельку… Только дай мне волю – и я вылижу тебя всю, как умирающий от жажды в пустыне вылизывает камень, покрытый ночной влагой. Как долго человек может прожить без воды? Как долго мы с тобой в разлуке? Удивительно, что я еще жив… У нас будет поистине офигенное свидание.

Не знаю, как там у тебя в Хайфе, но у меня в Тель-Авиве подходит поезд. Он поразительно красив, просто глаз не отвести – ведь его единственное назначение – отвезти меня на свидание, поистине офигенное свидание, а значит, он в принципе не может быть иным. Солдаты нехотя встают, подтягивая друг друга в вертикальное положение свободной от оружия рукой за другую, свободную от оружия руку, подхватывают опостылевшие китбэги-кибитки и волокут их к вагонным дверям. Я рефлекторно оглядываюсь и мотаю головой: у меня нет ни китбэга, ни винтовки, ни командира. Сегодня я налегке, легче пуха, и мне плевать на любых командиров, включая самого начальника Генштаба, потому что меня ждешь ты, а это важнее всего на свете.

Я устраиваюсь у окна и представляю, как ты тоже садишься в поезд, идущий навстречу, их Хайфы в Тель-Авив, и солдаты в твоем вагоне не перестают коситься на твою неописуемую красоту – только коситься, потому что боятся взглянуть прямо, чтобы не обжечь сердце. Как ты помнишь, я и сам довольно долго не осмеливался, пока ты не сказала, что не любишь косоглазых, а когда я ответил про ожог сердца, рассмеялась: ну и что, мол, подумаешь, экая важность, нашел что беречь; и я взглянул, и теперь у меня в груди тлеющий уголек; ну и что, экая важность… Тем не менее, я жутко ревную тебя к солдатам в твоем вагоне, ревную к поезду, к машинисту, к рельсам дороги, к небу и к жаре, которая выдавливает в ложбинку между твоими ключицами прозрачную капельку оранжада, недоступную моему жаждущему языку.

За окном твоя невидимая рука листает страницы с картинками: городские районы, пустыри, рекламные щиты, пальмы, машущие мне вслед зелеными лохмами и вереницу столбов, бегущих колонной по одному, как солдаты на тренировке. Поезд прибавляет ход, и пространство разворачивается рулоном веселенькой упаковочной бумаги в магазине подарков: его узор повторяется в ритме вагонных колес, ту-дук-тук-тук. Я никогда не дарил тебе подарков: их дешевизна казалась мне недостойной, сколько бы они ни стоили. Ты неправ, говорил мне Шалом, женщины любят подарки, пусть и самые маленькие. Наверно, так оно и есть, но у меня рука не поднималась унизить тебя какой-нибудь безделушкой, будь то колечко, ожерелье или двухсотметровая океанская яхта – особой разницы между ними я не видел и не вижу. Конечно, они отличаются в цене, но можно ли совместить цену с бесценным?

Я сижу у окна с левой стороны, и ты наверняка тоже. Но это мало что значит; когда наши встречные поезда промчатся навстречу друг другу где-нибудь в окрестностях Хадеры, мы не успеем заметить ничего – вообще ничего. На инертной сетчатке глаза не останется ни малейшего следа тепловоза, вагонов, закрытых дверей, вереницы окон и в одном из них – склоненной к стеклу черноволосой головы с пушистым отливом. Вместо всего этого будет лишь слитная грохочущая полоса, на секунду-другую прорезавшая упаковочную бумагу, как лезвие канцелярских ножниц. А если невовремя моргнуть или отвернуться, то не заметишь и лезвия, и в следующий момент снаружи вновь будет ритмично – ту-дук-тук-тук – разворачиваться все тот же рулон с его назойливым узором. Видимо, это и называется «в мгновение ока» – частичка времени, малая настолько, что глаз не успевает увидеть тебя, хотя ты есть. К счастью, мне не требуется ока и его мгновений – я вижу тебя постоянно, всегда и повсюду, на любых скоростях. Поэтому я уверенно закрываю глаза и, ни о чем не беспокоясь, до самой Хайфы думаю о тебе и о нашем поистине офигенном свидании.

Вокзал. Мы выходим на улицу, и души сводит судорогой от близости тел. На поверку, тела тоже не очень-то свободны: они отяжелели и словно плывут в густом непрозрачном аквариуме замедленного сна, так что я с трудом поднимаю руку, чтобы остановить такси. К счастью, таксисты зорки на клиентов, машина тормозит, и мы едем в гостиницу – молча, не смея касаться друг друга, чтобы не взорвать город термоядерным зарядом прикосновения. Мы молчим и не шевелимся, но шофер почему-то поеживается; от вас можно прикуривать, говорит он, когда я расплачиваюсь, расплакиваюсь, расплавляюсь, и я киваю, но его слова доходят до меня только в лобби, едва прорвавшись сквозь чертов аквариум.

Комната 634, говорит портье и зачем-то подмигивает. В лифте я начинаю бояться, что мы не доедем, что-нибудь случится, сломается, порвется – например, откажет электричество, ведь мы вобрали в себя всю его мощь, мы два электрода, искрящих переизбытком заряда, так что на лифт может не хватить. Но как-то обходится, двери открываются, мы идем коридором, вот 634, говоришь ты, и начинаешь раздеваться прямо с порога, и сбрасываешь с себя всё уже на полпути к окну, а я замираю у двери и смотрю на твой силуэт на фоне яркого лета, стройное на ярком, пушистый отлив волос, поющая арфа бедер и полоска света между ними, как будто там у тебя еще одно солнце.

Минутку, подожди, подожди минутку, говорю я, удивляясь звуку своего голоса. Мы открываем воду, как отворяем кровь, и стоим под струями, наконец-то прижавшись, грудь на грудь, живот к животу, вминаясь телом в тело, превратившись в четвероногое многорукое многомокрое существо, всхлипывающее, стонущее, шепчущее, смеющееся. Вода смиренно обтекает нас; мы рыбы, мы дельфины, мы киты, мы горячая лава, мы гейзеры, мы изверги, извергающиеся друг в друга.

Мы стоим тут уже час, говоришь ты; откуда ты знаешь, спрашиваю я; ты смеешься: да вот же часы на стене, специально для таких как мы, часы по имени Не-пора-ли. Пора, говорю я, поднимаю тебя на руки и несу к постели, и от тебя пахнет цветами, а с пальцев стекает на ковер вода. Ты лежишь на спине, а я превращаюсь в ладонь и медленно глажу тебя всю, начиная со лба, по щекам, шее, плечам и ложбинке между ключиц с капелькой оранжада – и дальше, по груди, животу и бедрам, между которыми уже заново разгорается поутихшее было солнце. О чем ты думаешь сейчас, что чувствуешь?

Это поистине офигенное, фантастическое свидание… Перед закатом мы спускаемся к морю, на пляж. Мы стоим на остывающем песке и нюхаем соленый морской воздух, как лесные олени, как полевые волы, привыкшие к запахам земли, зелени и созревших плодов. Наши ноздри трепещут при каждом вдохе, нащупывая и слизывая соль оленьими, воловьими языками. Мы смотрим на солнце, зависшее над морем, уже касаясь его усталыми губами. Мы смотрим на солнце – ты из Тель-Авива, я из Хайфы – и наши взгляды встречаются там, в оранжевом, сочащемся оранжадом провале, на который медленно наползает, наползает, наползает туманная створка горизонта.

Ты красива так, что уголек в моей груди вот-вот взорвется, разлетится на сотню оранжевых осколков; ну и что, экая важность... Ты со мною до темноты, ты со мною всегда, тебя нет рядом, мы вместе, мы в разлуке, и мне плевать на Хайфу – как, впрочем, и на Тель-Авив. Что мне в этих пустых именах? На месте имен я держу местоимения: тебе, тобой, тебя, ты, ты, ты… Ты видишь, какое у нас свидание – поистине офигенное, правда? О чем ты думаешь сейчас, что чувствуешь? Что ты чувствуешь сейчас, сейчас, сейчас…
foto

Свободное сидение

К 15-летию злодейской депортации Гуш-Катифа

Кира Шаргородская

Свободное сидение

1
Вот и я там побывала, на "сидении". Без официальной части не обойтись, но ее я оставлю на потом, как скучную и многими ртами уже перетертую. Сначала – о впечатлениях.
Это столкновение светлой, гибкой, молодой силы с тупой косностью жандармского сапога. Люди под деревьями офакимского парка прекрасны.

Они совершенно обыкновенны: встретишь на улице – не оглянешься. Толстые и худые, с детьми и без; обычные разговоры, каких слышано-переслышано и споры все о том же, и доводы дежурны, и возражения стандартны. И лица у них скорее потные, чем одухотворенные, потому что жарко и душно и хочется домой. И озабочены они скорее бесконечной очередью в туалет, чем судьбами цивилизации. Чем же прекрасны?

Да тем, что они там, несмотря ни на что, там, согласно собственному свободному выбору, согласно глубокой внутренней необходимости в защите собственного человеческого достоинства. Они там. И Свобода, если она есть в государстве Израиль образца 2005 года, – там же, с ними, под тамарисками офакимского парка. И Совесть – тоже. Тот, кто не верит, может съездить туда, убедиться. Впрочем, нет, лучше не надо. Потому что уезжать оттуда еще труднее, чем там находиться – ведь при этом приходится покидать и их – Свободу, и Совесть.

Многие из тамошних "сидельцев" брюзжат по поводу безынициативности руководителей и бессмысленности самого "сидения", что, впрочем, не влечет за собой, казалось бы, логичного сматывания удочек. Смею предположить, что именно пресловутая бессмысленность действия, возводящая его в ранг обряда, придает протесту дополнительную чистоту и силу. Это не армия, подчиняющаяся приказам, не ослепленная общей яростью революционная масса, идущая на штурм, не зомбированная религиозная секта. Это – собрание свободных людей, каждый из которых имеет возможность в любой момент встать и уйти, что они, кстати, время от времени и делают, отвлеченные своими обычными повседневными человеческими делами. Уходят и возвращаются... возвращаются за ними, за Свободой и Совестью.

Полицейский заслон на повороте в Офаким. На 25-м шоссе пробка. Стоят все – и оранжевые, и жители города. "Давай гудеть, – говорит мой спутник. – Интересно, что будет, если все загудят? Не могут же они долго перекрывать шоссе, полное гудящих автомобилей?" Гудим. Гудят и другие. Заслон открывают. Дальше – заслоны на каждом километре, а то и чаще, без всякого преувеличения. Их задача ясна: затруднить продвижение в максимальной степени. Многие выходят из машин, бросая их на обочине, берут рюкзаки, идут пешком. Идти далеко.

Ребенок лет восьми поспешает за мамой. В обеих руках – по леденцу на палочке. "Мама, мама, смотри! – кричит он, забегая вперед и по очереди поднимая то одну, то другую руку. – Это солдату, а это – полицейскому."

На заслоне уже на самом въезде кто-то осмеливается спорить с полицейским. Как спорит возмущенный израильтянин? – Длинно, размахивая руками и пересыпая речь всевозможными "каппарами" и "кус'имами". Мент устало качает головой: "Спрашивай у старшего, я только выполняю приказ."
"А чо? – храбрится мужчина. – И спрошу!"

Старший, громила ростом под два метра, с привычной ловкостью выпрастывает из автомобиля квадратные плечи. Два быстрых шага, и вот он уже нависает над смельчаком; указательный палец у вражьего носа, разъяренные глаза в упор, всё на грани физического контакта, но самого контакта нет – очевидный расчет на то, что человек инстинктивно оттолкнет, отмахнется от качающегося в сантиметре от лица ментовского пальца – и тогда уже можно будет ударить, скрутить, повалить, растоптать, порвать ноздри: еще бы!.. нападение на полицейского! Но мужичок, видать, тертый: стоит смирно, в страшные глаза не смотрит, занудно бубнит что-то насчет своего жительства во-о-он там, как раз вон в том районе. Правда, уже без каппаров и кус'имов.

Мой спутник улыбается: "Я его уже видел на нескольких заслонах. Это наш, оранжевый; ездит, пробивает дорогу." Маленькие хитрости. На следующее утро по радио: "несколько демонстрантов арестованы за самозванство (hитхазут)." Не тот ли спорщик доигрался?

Встречная столетняя бабка-тайманка с кошелкой, сморщенное лицо, черный платок, трудная утиная походка; поднимает руку: "Б-г вам в помощь, дети."
Трое тинэйджеров, местные мажоры, джинсы низкокройные, ожерелья и браслеты – тоннами, сигаретки в углу рта... оторви да брось; ухмыляются навстречу: "Коль hакавод..."
"Удачи!" – это мужички из уличного кафе, где передают футбол. Отвлекаться от футбола можно только по самым важным поводам – это меня муж научил.

На площади выступают политики. Приезжает Давид Леви. Никто особо не слушает. Мы лежим на пыльной площади напротив матнаса, опираясь спинами на рюкзаки. Мы не знаем, где придется заночевать этой ночью. По сути, это все равно. Нам скажут – и это непременно будет что-нибудь заведомо бессмысленное и бесцельное. Нами нельзя командовать. Мы – не армия, не революционная масса, не секта. Мы – каждый сам по себе. Нас объединяют только они – Свобода и Совесть.

2

"Кира, вас ли я вижу?" – спрашивает Дима скорее удивленно, чем радостно. Он в Офакиме уже третьи сутки. Он устал от катастрофического недосыпа и жары. Он мечтает о душе и горячем обеде – за столом, сидя на стуле, с нормальным супом в тарелке и нормальной ложкой в руке. Но на данном этапе жизнь может предложить ему лишь сэндвичи, муравьев днем, комаров ночью и пыльные иглы тамарисков под отсиженной задницей. Но и это, видимо, кажется ей, жизни, чересчур, по коей причине вредина организовала Диме еще и кражу мобильника, на минутку оставленного без присмотра во время подзарядки. Короче, все удовольствия сразу.

"Меня, меня,"– отвечаю я скорее радостно, чем удивленно. Потому что я снова в офакимском парке, вернулась по причинам, изложенным в предыдущей части. – А вы еще здесь, железный вы человек?"
Дима пожимает плечами: "Да ну, какой там железный... это как милуим, известное дело."
Он трет кулаком воспаленные от бессонницы глаза и возвращается к укладыванию рюкзака. Офакимский лагерь готовится к ночному "действию". Вчера были митинг и шествие, остановленное властями почти сразу. Ночевали там же, на дороге, в месте, где колонна уткнулась в полицейский кордон. Хотя "ночевали" – громко сказано. Так, покемарили часика полтора. На рассвете скатали спальники и назад, под тамариски. Другие пробирались маленькими группами, пешим порядком, в обход патрулей, блокпостов и армейских джипов. До Кисуфим сорок пять километров. Кто-то даже дошел, но большую часть людей завернули сразу на выходе из Офаким.

Сегодня запланирован автопробег по долинам и по взгорьям. Люди разделяются на колонны, у каждой – свой проводник на джипе. Ехать – не идти, это даже я смогу. Впрочем, все это не важно: так или иначе нас остановят прямо на выезде из города. Как обычно.

Сейчас Алка приедет, – говорит Дима. – Айда с нами. Есть место."
Алка – Димина жена. Она подъезжает на пыльном, битом, дребезжащем 205-м Пежо. Интуитивно ясно, что кочки полевой дороги доконают этого росинанта самое большее через пять минут. Но полевой дороги не будет – все равно нас туда не пустят. Как обычно.
Алла привезла детей. Девятилетняя Рахелька сразу бросается папе на шею. Соскучилась. Дима слегка отстраняется: с него градом льет пот; не станешь же царапать дорогое дитя мокрой щетиной...

"Господи... умылся бы..." – говорит Алла своему героическому мужу вместо приветствия. Вот такие мы, жены.
Старший, тринадцатилетний Йони больше интересуется приобретением оранжевого браслета. Офакимский парк суетится, готовясь к отъезду. У штаба Моэцет Еша хабадники раздают бесплатные шницели. Тут же телевидение выпекает своих уток. Штабные динамики зовут на инструктаж. Инструктаж публичный, для всех. О какой секретности может идти речь?
"Двигаемся колонной, – объясняет парень в оранжевой футболке. – Если кто застрянет – не останавливаемся, продолжаем дальше."
Все улыбаются. Скажет тоже. Ежу понятно, что нас остановят уже на соседней улице. Как обычно.

В нашей колонне порядка шестидесяти автомобилей. Мы съезжаем на грунтовую дорогу, ведущую вглубь убранного подсолнечного поля. Когда же остановят? Полиции нет и в помине. Пежо тревожно позвякивает и вздрагивает всем своим изношенным организмом. За рулем – Алка. Пежовские жалобы возносятся к ее материнскому сердцу и трансформируются там в тяжелые вздохи.
"Сейчас уткнемся в какой-нибудь ров и повернем назад," – успокаивает жену Дима. В Пежо нет кондиционера; в открытые окна летит пыль, так что несладко всем, не только машине. Нас вот-вот остановят. Как обычно.

На исходе первого получаса, заполненного художественным прыганьем по кочкам, Рахелька впервые интересуется, далеко ли еще до Кисуфим?
"Какой Кисуфим, Рахелька... – уверенно отвечает Дима. – Туда нас никто не пустит."
"Надеюсь, что обратно мы поедем по нормальной дороге," – говорит Алла. Несчастный Пежо разделяет ее надежду посредством душераздирающего скрежета. Как он еще едет, ума не приложу. Прямо "париж-дакар" какой-то. Мы ударяем автопробегом по киббуцному бездорожью и армейско-полицейскому разгильдяйству.

"Кто-нибудь имеет представление, где мы?" – спрашивает Алка еще минут через сорок. Дима мрачно молчит, а я уж и подавно. Дети спят на заднем сиденье. Вокруг черная ночь, поле с поникшими подсолнухами, пыль и звезды. Время от времени колонна останавливается, фары гаснут, и мы выходим подышать уже в абсолютную темень. Неужели нас так и не остановят?
"Папа, смотри, какая большая медведица!" – восторженно кричит Йони. Я успеваю ужаснуться – здесь еще и медведи?!! – прежде чем понимаю, что мальчик имеет в виду созвездие.
"Тише, не кричи..." – шикает на него отец.
"Чего ждем?" – это Алла.
Дима пожимает плечами: "Команду... там впереди джип... проверяет дорогу."
"А кто в джипе?"
"А хрен его знает. Какой-нибудь Сусанин."
"Сусанин – с лошадьми, – рассудительно замечает Рахелька. – А на джипе – Джипанин."

На исходе второго часа пути полевая дорога переходит в грунтовку, а та – в асфальт. Нас никто не останавливает. Как обычно. Мы проскакиваем мимо незнакомого поселка на безымянной высоте и снова сворачиваем в поля. На этот раз нас окружают теплицы. Включен полив; остро пахнет канализацией.
"Фу! – морщит нос героическая Рахелька. – Когда мы уже приедем?.."
Мы проезжаем жилой вагончик, и я успеваю заметить обалдевшего таиландца, разбуженного шумом наших моторов. Он стоит в освещенном прямоугольнике двери, одна рука застыла на полпути к причинному месту, другая поддерживает отвисшую челюсть. Можно понять изумление этого человека, друга собаки. Шестьдесят легковушек одна за другой проносятся мимо него в облаке пыли. Что они делают здесь, куда заезжает только трактор, да и то раз в сутки? Зрелище, должно быть, и в самом деле сюрреалистическое.
"А вы знаете, Дима, – говорю я. – Похоже, мы все-таки доедем..."
Уж сюр, так сюр.

Справа, на максимальной для такой дороги скорости проносится армейский джип Суфа и рассекает нашу колонну. Первые машин восемь убегают дальше. Мы останавливаемся перед бронированной махиной, перегородившей дорогу.
Выходит молодой офицерик, как-то смущенно машет руками: "Назад, назад! Вы находитесь в закрытой военной зоне!"
"По-моему, можно объехать его справа, по полю," – говорит Дима.
Вряд ли. Там насыпь и ямы. Верная могила для страстотерпца-Пежо. К офицерику подбегают несколько пожилых мужчин. Я слышу обрывки разговора: "Как ты можешь, лейтенант?.. Я – твой отец! Будешь стрелять в отца?.. Я – старше тебя по званию, майор запаса... Ты из какой армии, чьего народа?.."

Парень стоит молча, потупившись. Он растерян, но явно не собирается двигаться с места. Что делать? Кто-то перед нами, беря джип "на пушку", стартует вправо, за ним еще кто-то, еще, еще... Машины неудержимым ручейком огибают джип. Как вода. Можно ли остановить воду? Офицерик мечется из стороны в сторону, размахивая руками.
"Поедем и мы?" – спрашивает Алка. В голосе у нее слышится абсолютно безрассудный азарт. Она уже заводит двигатель и выворачивает руль, но в этот момент у офицера сдают нервы, и он приказывает джипу перекрыть обходной путь. Суфа дергается вперед, съезжает с дороги и глохнет посередине, ни туда ни сюда.
"Вперед!!! – кричит Дима. – Вперед, мать-перемать!!!"

Алка жмет на газ. Мы проскакиваем в сантиметрах от задней дверцы Суфы. Мы первые! Мы во главе колонны! Мы мчимся вперед, на Кисуфим! Кто теперь остановит нас?! Никто! Как обычно. Знать бы только, где мы...
"Йо! Йо!.." – восторженно выдыхает Йони. Рахелька сидит молча, прижав ладони к щекам. Она испугана.
Проехав несколько сот метров, мы упираемся в одну из убежавших машин. Там наши командиры, двадцатилетние ребята. Они ждут колонну. От объеханного лейтенанта они отличаются только отсутствием формы и наличием абсолютной уверенности в своей правоте. Их Пунто стоит в воротах изгороди, разделяющей два поля.
"Молодцы... – кивает Дима. – Сейчас они поймают Суфу. Проедем, ворота на замок и привет. Приткнись вплотную к ребятам, чтоб не просунулся..."
Не просунется. Мы почти касаемся пунтовского бампера. Армейский джип и в самом деле никуда не испарился. Офицерик продолжает погоню. Суфа шумно подваливает сбоку и встает слева от нас, почти вплотную. Сзади наезжает колонна, выстраивается, ждет приказа.

"Внимание! – кричит один из командиров, размахивая "мирсом". – Мы блокируем джип и едем дальше. Кто-то должен остаться. Мне нужны четверо добровольцев! Двое лягут под передние колеса Суфы, двое – под задние! Добровольцы!"
Минутное замешательство. Лечь под колеса означает остаться, отстать от колонны, попасть под арест, а главное – не доехать до Кисуфим. Но замешательство длится недолго. Добровольцы ложатся под колеса. Их даже больше четырех.
Рахелька вдруг начинает плакать навзрыд. Она напугана не на шутку: люди под колесами! Джип добавляет ей страху, демонстративно газуя.
"Вперед, вперед!" – командует парень с "мирсом".
"Что ты Рахелька... – хором успокаиваем мы девочку. – Что ты... никуда он не поедет, этот джип. Там ведь наши солдаты. Это свои, свои. Они нас не тронут..."

Мы выскакиваем на 232-е шоссе в пяти километрах от маавара "Суфа", южного въезда в Гуш Катиф. Но нам не нужна "Суфа". Наша цель – Кисуфим! У нас еще осталось около тридцати машин. Мы едем в Кисуфим, слышите? И мы обязательно доедем, обязательно. Не на этот раз, так когда-нибудь еще. Мы обязательно доедем! Как всегда.

4-6 августа 2005 года
 
puzzleExists

Смеёмся и плачем

(история одного израильского шлягера)

А было так. В 1890 году на западном берегу Ярдена несколько еврейских семей заложили мошаву и назвали ее Мишмар Ха-Ярден. Среди отцов-основателей Мишмара числится, между прочим, некто Яаков-Цви Фейглин, пра-прадед нынешнего отца-основателя партии Зеут. Богатыри, не мы... Место выбрали рублевое – на дороге Цфат-Дамаск (ныне 91-е шоссе), в шести километрах от Рош-Пины, на южном краю долины Хула. Проблем, конечно, было множество (как и у других еврейских мошавов по всей Эрец-Исраэль): малярия, эпидемии, неумение, голод, а пуще всего – постоянные грабежи и нападения наших добрых соседей, особо обострявшиеся в периоды массовых арабских волнений.

В 30-е годы в мошаву приехала жить группа бейтаровской молодежи, сторонники Жаботинского, что сразу превратило Мишмар Ха-Ярден в идеологически нежелательный (с точки зрения господствовавшей в Стране мапайной клики) элемент. Среди прочего, бейтаристы рассчитывали превратить мошаву в базу для своих тренировок, что, конечно, выглядело наивно, учитывая традиции тесного сотрудничества социалистов с властями, когда дело касается ликвидации идеологических конкурентов. В итоге «фашисты Жаботинского» повторили судьбу НИЛИ, то есть были арестованы по доносу (хотя и не повешены, как герои НИЛИ Лишанский и Белкинд).

Однако не прошло и семи лет, как в Мишмаре вновь появились приверженцы Бейтара – на сей раз, солдаты-евреи, демобилизовавшиеся из британской армии после окончания WW2. Это окончательно решило судьбу мошавы. Невзирая на ее крайне важное стратегическое положение (дамасское шоссе рассматривалось тогда как главная ось сирийского вторжения), бен-гурионовская Хагана фактически отказалась помочь «фашистам» в решающий момент сирийского штурма. Отбив две атаки арабов, мошава пала 10 июня 1948 года в ходе третьего сирийского наступления. 14 ее защитников погибли, 39 попали в плен.

По условиям перемирия, заключенного год спустя между новорожденным Израилем и Сирией, территория мошавы возвращалась под израильский суверенитет. Сирийцы трактовали договор в том духе, что земля вдоль Ярдена становится необитаемой нейтральной полосой; наши – что евреи могут обрабатывать поля мошавы. Впрочем, вызволенные из плена (по тому же перемирию) мошавники-бейтаристы зря надеялись, что им вернут их законно приобретенные участки: бен-гурионовские соколы не собирались и дальше терпеть здесь бейтаровское гнездо. Так на развалинах мошавы Мишмар Ха-Ярден возник кибуц Гадот (до 1954 года – Говрим) с идеологически правильным населением.

Из-за отмеченной разницы в трактовках договора кибуцникам пришлось более чем нелегко. Сирийцы, чьи укрепленные позиции находились на Голанах, а также и в считанных метрах от реки, постоянно обстреливали Гадот. А когда Сирия приступила к работам по переброске вод Ярдена в иорданские водохранилища, что справедливо рассматривалось Израилем как casus belli, положение кибуца и вовсе стало аховым. В ответ на израильские бомбежки строительных работ сирийцы отвечали артиллерийским обстрелом Гадот. На территории кибуца были размещены бетонные трубы двухметрового диаметра, изготовленные специально для Всеизраильского водопровода, – в Гадоте они играли роль бомбоубежищ. От трубы к трубе передвигались по сети выкопанных в полный рост окопов.

Так и жили аж до Шестидневной войны 1967 года. Временами, когда сирийцам становилось вовсе невмоготу, они обрушивали на Гадот огонь всей своей голанской артиллерии (обнаруживая тем самым ее местоположение). Так случилось, в частности, в апреле 67-го, когда Хейль Авир сбил 6 новеньких сирийских МИГов. Пока ЦАХАЛ чухался и вылетал на подавление вражеских батарей, в кибуце не осталось ни одного целого дома. Никаких «Цэва адом» и «Кипат барзель» тогда не было и в помине, так что реагировали на пристрелку. Перед тем, как начать работать в полную силу, сирийские артиллеристы делали пять-шесть выстрелов на «недолет-перелет», и только минут через пять, внеся коррективы, приступали к полномасштабной бомбежке. Вот в течение этих-то пяти минут кибуцники Гадот и стекались по окопам в свои погреба и бетонные трубы. Дети Гадот в течение четырех недель перед войной почти не выходили из убежищ.



Ну а в июне 67-го с этим было покончено – о чем, собственно, и говорит написанная тогда же песня. Автор слов, Йовав Кац, провел в Гадоте некоторое время, когда в 1958 году приезжал туда помочь коллегам-кибуцникам (сам-то он происходит из весьма благополучного и богатого кибуца Наан). Впечатления от жизни под постоянными обстрелами остались у него надолго. В Шестидневную войну Кац командовал разведротой танкового батальона в дивизии Ариэля Шарона. На Синайском фронте бои закончились в трехдневный срок, и дальше солдаты, прильнув к транзисторам, слушали, что происходит на севере. Узнав о захвате Голан, взволнованный Йовав Кац сел на землю в тени джипа и в течение получаса набросал слова песни, которая стала шлягером немедленно после первого исполнения. Другой такой удачи у него не было.

Ты смеёшься и плачешь
слова: Йовав Кац
музыка: Давид Кривошей

Последние взрывы ушли на восход,
накрыла долину истома…
и девочка вышла в руины Гадот
взглянуть на развалины дома.
Обрушилась крыша, и тополь прилёг…
Ах, мама, что всё это значит?
Ни дома, ни кукол, и папа далёк…
А мама смеётся и плачет:

Ах, дочка, на горы взгляни и поверь –
их облик не так уж неласков…
Там пушки по-прежнему есть, но теперь
они повернулись к Дамаску.

Базальт на Голанах, как раньше, седой,
но нынче там наша удача:
там знамя Давида сияет звездой,
там папа смеётся и плачет.
Когда он вернётся с победой домой,
всё будет, дочурка, иначе –
ни мин, ни снарядов, ни смерти самой…
Ну что ж ты смеёшься и плачешь?

Закаты красны и восходы нежны,
и свежи поля меж ручьями…
Они будут, дочка, вдвойне зелены
без пушек, нависших над нами.

Петляет Ярден, как подвыпивший дед,
он тоже смеётся и плачет…
И воды его наш враждебный сосед
уже не свернёт и не спрячет.
Ярден то припустит, как конь-исполин,
то встанет, как старая кляча…
Теперь он, дочурка, для наших долин…
Ну что ж ты смеёшься и плачешь?
Ну что ж ты смеёшься и плачешь?

(пер. с иврита Алекса Тарна)

Хава Альберштейн:


Яфа Яркони:


Изхар Коэн:
puzzleExists

Монолог командира роты

Ноябрь 94-го. Я готовлю свою роту к Ливану, к боевой смене в «буферной зоне безопасности». Это уже не учения. Это настоящий враг, настоящая война. И, пока мы готовимся, в буферной зоне происходят несколько инцидентов. Инцидентов, прямо скажем, неприятных, даже постыдных для ЦАХАЛа и для Страны.
Подразделение Хизбаллы пробирается в форт Длаат, расположенный прямо напротив Бофора. Хизбаллоны ранят нескольких наших солдат, втыкают в бруствер свой флаг, грамотно отступают и уходят без единой потери. Само собой, всё это фиксируется на видео и рассылается затем по всем мировым телевизионным сетям и каналам. Это выглядит нашим позором, это действительно наш позор, и, что хуже всего, Бофор с Длаатом – то самое место, куда моя рота должна заступить через неделю – другую.
Collapse )
puzzleExists

Позор в генеральских погонах

Те, кому желательно осквернить память о Катастрофе, делают это самыми разными способами, но мемориал Яд ВаШем неизменно является для них излюбленным местом исполнения задуманных пакостей. Кто-то, заявившись туда, наряжается проституткой и испражняется на бело-голубое знамя с магендавидом. Кто-то напяливает маски животных и рыб, дабы выразить – непременно на фоне памятника миллионам сожженных евреев – свою солидарность со стейками, кебабами и гефилте-фиш. А кто-то, вырядившись в парадную военную форму с генеральскими погонами, публично зачитывает антиизраильскую телегу, которая составила бы честь самым отмороженным ублюдкам из BDS и «Шоврим Штика».
Collapse )
puzzleExists

Плечом к плечу

Как многие русскоязычные евреи, я рос, лелея в душе символы новой еврейской воинской доблести. Моими кумирами были непобедимый стратег Моше Даян, триумфатор Шестидневной войны Ицхак Рабин, дерзкий полководец Ариэль Шарон. Вы, конечно, помните этот гордый анекдот про «меняем трех наших генералов – дженераль Моторс, дженераль Дайнемикс и дженераль Электрик на трех ваших: дженераль Даян, дженераль Рабин и дженераль Шарон»… Вот каковы они были, эти великаны – круче всех мощных суперкорпораций, вместе взятых!
Collapse )
puzzleExists

Если по сути...

Последние два-три дня пресса судорожно пытается создать видимость «всеобщей поддержки»… – но чему? Кому?

Для простоты объектом выбран раматкаль Айзенкот, хотя он-то раздражает людей в наименьшей степени, в отличие от заведующего министерством обороны генерала Дундука, продолжающего по своему обыкновению бубнить на одной и той же, усвоенной еще в кибуцном коровнике ноте: «Все критики – враги, лишь я один прав – сейчас, в прошлом и будущем». Раздражают парламентарии, раздражают судьи, раздражают обозреватели, раздражает нелепый президент, раздражает явно растерявшийся флюгер, установленный по недоразумению не на крыше, а в кресле Главы правительства Израиля.
Collapse )
puzzleExists

Посодют али не посодют?

Вчера в программе новостей Второго канала был показан еще один репортаж, составленный на основе материалов, записанных скрытой камерой ребятами из «Ад кан».

Напомню, так называет себя группа добровольцев-энтузиастов, которая поставила своей целью открыть миру то, что происходит за розовой гладью внешне благонравных фасадов «правозащитных» организаций израильской левотни. Прямым итогом предыдущего расследования «Ад кан» стал январский выпуск авторской программы Иланы Даян, разоблачивший гадостные методы «правозащитного» людоеда Эзры Науи и его помощников из финансируемых гуманной Европой бандформирований «Та-айюш» и «Бецелем».
Collapse )