alekstarn (alekstarn) wrote,
alekstarn
alekstarn

Category:

Роман Дж. Литтелла "Благоволительницы" (часть I)

«Об Эйхмане писали много глупостей. Он, конечно, не был врагом человечества, как провозгласили в Нюрнберге (поскольку Эйхман там не присутствовал, на него все и повесили, тем более что судьи почти не разбирались в функционировании наших служб); он отнюдь не являлся воплощением банального зла, безликим и бездушным роботом, каким его выставляли после процесса. Он был очень талантливым государственным чиновником, исключительно старательным и компетентным, довольно сообразительным, готовым проявить личную инициативу, но только в рамках установленных задач: на ответственном посту, где требовалось бы принимать решения, например на месте своего начальника Мюллера, он бы потерялся, но в качестве среднего звена составил бы гордость любого европейского предприятия. Я никогда не замечал, чтобы Эйхман испытывал особую ненависть к евреям: он просто выстроил на еврейском вопросе свою карьеру, это стало не только его специальностью, но и в некотором роде основой благосостояния, и позже, когда Эйхмана захотели лишить всего, он отчаянно сопротивлялся, что вполне понятно».

Это цитата из романа Джонатана Литтелла «Благоволительницы», опубликованного шесть лет назад во Франции, а теперь (2012) перенесенного на русскую почву издательством «Ад Маргинем» (пер. Ирины Мельниковой). Многие тут немедленно обратят внимание на словосочетание «банальность зла», напрямую отсылающее читателя к известной книге Ханны Арендт «Эйхман в Иерусалиме: Отчет о банальности зла». И немудрено: эта формула давно уже превратилась в один из самых затертых штампов дискурса вокруг Катастрофы.

Тезис

Ханна Арендт (1906-1975) – фигура, выдающаяся своей постмодернистской амбивалентностью даже на фоне привычного ко всему ХХ века. Немецкая еврейка, любовница нациста, супруга коммуниста, аспирантка религиозного экзистенциалиста, сердечная собеседница каббалиста, подружка франкфуртского путаника, сионистка, антисионистка, элитарный философ, автор «Нью-Йоркера», профессор/лектор Принстона, Беркли, Йеля, Чикаго и других американских университетов… Поразительно, как все это чудовищное многообразие вместилось в одну человеческую, пусть даже и женскую, голову (женщины, как известно, значительно превосходят «сильный» пол в способности одновременно «думать несколько мыслей» - часто совершенно противоположных).

Но речь тут, в общем, пойдет не о Ханне, а о конкретном штампе, поставленном этой идейной многостаночницей на лысый череп иерусалимского висельника, оберштурмбанфюрера (майора) СС Адольфа Эйхмана, заведовавшего вопросами депортации евреев в лагеря смерти. «Банальность зла» - что тут имеется в виду?

По мнению Арендт, Эйхманом и миллионами его сподвижников на всех уровнях машины Холокоста двигали отнюдь не звериный антисемитизм, изощренный садизм или коварная индоктринация. То есть наблюдалось и то, и другое, и третье, но главные, базисные мотивы большинства исполнителей описывались отнюдь не в терминах экстраординарности. Напротив, они характеризовались именно ординарностью, банальностью, повседневным рутинным характером. Люди всего лишь исполняли свои обязанности, в меру сил добросовестно и старательно. Каждый из них – опять же, в меру личного честолюбия - стремился продвинуться на следующую ступеньку карьерной лестницы и одновременно изо всех сил защищал свой джоб от посягательств конкурирующих соседей-бюрократов.

Ладно, с банальностью ясно. Зато неясно со «злом». Откуда оно взялось в формуле Арендт? В самом деле, такого вопроса не возникает, если мы сразу и поголовно записываем всех эйхманов в садисты, убийцы и палачи. Ведь на этих понятиях давным-давно намертво прибиты ярлыки, где крупными буквами значится: ЗЛО. Достаточно привязать туда любого мелкого эйхмана, и ничего больше не надо доказывать. Примерно так:
- Почему эйхман = Зло?
- Потому, что он убийца. А убийца = Зло. Следовательно, по закону транзитивности…
- А-а, тогда понятно.

Но когда те же эйхманы (или хотя бы часть их) объявляются «обычными людьми», то есть, грубо говоря, нашими банальными соседями по улице… а то и нами самими, ситуация резко усложняется и начинает взывать к доказательствам. Вот живет себе обычный человек, в ус не дует, приносит пользу обществу, ходит на службу, растит семью, помогает ближнему. И если есть на нем какой-то ярлык, то там скорее написано ДОБРО, а не ЗЛО. А затем человека призывают в армию и обременяют работой, преимущественно канцелярской, по организации «транспортов смерти». И он выполняет свое новое задание с тем же рвением, с каким он и прежде выполнял все свои задания. Где же тут появляется Зло, в какой момент? Да и появляется ли оно здесь в принципе?

Ханна Арендт отвечает на этот вопрос примерно следующим образом.
Каждый человек несет персональную ответственность по различению Зла и Добра. Он должен сам анализировать происходящее, соотносить результаты анализа со своим внутренним нравственным каркасом и тогда уже принимать окончательное решение. Бездумное же исполнение банальных обязанностей может привести (хотя и далеко не всегда приводит) в самое сердце Зла. Что, по мнению Арендт, и произошло с конкретным Адольфом Эйхманом – банальным роботом-исполнителем. Иными словами, исходная его вина заключается даже не в содействии уничтожению миллионов евреев, а в механическом следовании правилам предложенной ему преступной игры.

Гм… Ну не подумал человек вовремя – с кем не бывает? Банальная ведь вещь, что ни говори - недомыслие. И за это теперь вешают?
Неудивительно, что репортажи Арендт с иерусалимского процесса 1961 года (а затем и вышеупомянутая книга, вышедшая двумя годами позже) вызвали бурю протестов. В основном, критики возмущались использованием самого понятия «банальность» применительно к Катастрофе. Но были и возражения более теоретического характера – они касались того весьма неочевидного момента, когда потенциальный эйхман должен принять свое судьбоносное решение.

В самом деле, многое тут приходит на ум. Прежде всего, далеко не каждый «банальный эйхман» делил постель с Мартином Хайдеггером, работал с Карлом Ясперсом, переписывался с Гершомом Шолемом и пил кофе с Вальтером Беньямином. Более того: трудно себе представить, но есть в мире и такие двуногие прямоходящие, которые никогда не учились на философских факультетах, даже самых захудалых! Можно ли ждать точного идейного анализа от столь малообразованных персон? А некоторые так и вовсе четырех классов не осилили. С раннего детства – тяжкий физический труд, головы не поднять, тут уж не до рефлексии, фрау Арендт. Что же, и таким эйхманам - петлю на шею?

Но главное – что именно предлагается в качестве пресловутого «морального эталона»? Чем должен человек поверять полученный им приказ?
«В каждом человеке, - писала Марина Цветаева, - живет Божественное мерило правды, только перед коим согрешив, человек является лжецом».
«В каждом живет…» - значит, и в Эйхмане? Но каково оно это мерило, и как оно туда попало, в эйхмановскую душу (или сознание)? А деяния Эйхмана – шли они вразрез с этим внутренним мерилом (и соответственно, являлись преступными) или, напротив, вполне ему соответствовали (и тогда должны быть признаны легитимными)? Вопросы, вопросы…

Тем не менее, альтернатива (все миллионы эйхманов, поголовно – урожденные или индоктринированные злодеи) выглядела чересчур неправдоподобной. Поэтому, невзирая на всю проблематичность подхода Ханны Арендт, возобладал именно он. И я имею в виду не только в принципе безответственный (трындеть – не мешки ворочать) дискурс интеллектуалов. К примеру, в ЦАХАЛе существует понятие «приказ, незаконный вне всяких сомнений» (פקודה בלתי חוקית בעליל). Оно определяется следующим образом:
«Приказом, незаконным вне всяких сомнений, является приказ, незаконность которого ясна всякому. Исполнение этого приказа является уголовным преступлением и поэтому запрещено».

Эта чудовищно тавтологическая формулировка лишний раз демонстрирует прискорбную неоднозначность подхода. В состоянии ли солдат, всем строем армейской жизни приученный к безусловному подчинению, в течение доли секунды определить, что «ясно всякому», а что нет? И где их взять, этих «всяких», для проведения хотя бы минимального опроса? А ведь решение, которое предстоит принять, может определить его будущую позицию относительно скамьи подсудимых… Позволительно ли ставить человека в столь невозможную ситуацию?

Но представим себе, что время остановилось и у нашего солдата есть сколько угодно дней, месяцев, лет на раздумье. Представим также, что он может снять каску, отложить автомат, принять душ, переодеться и спокойно сесть к компьютеру, дабы воспользоваться всеми накопленными сокровищами философской этики. Поможет ли ему всё это? Да, учителя в школе твердят о неких универсальных ценностях, вот только расплывчатость их формулировок такова, что становится ясно: бедняжки и сами-то не слишком понимают, о чем говорят... «Универсальные» – это значит всеобщие, повсюду действующие и отовсюду видные. Здесь же практическим мерилом нравственности объявляется то, что невозможно определить, нечто туманное и подверженное десятку самых разных толкований, иногда прямо противоречащих одно другому. Что же делать?

Антитезис

Но вернемся к Литтеллу, к его словам об Эйхмане и «банальности зла». Приведенная в самом начале цитата из романа решительно отвергает выводы Ханны Арендт относительно личности Эйхмана. Нет, - утверждает Литтелл устами своего героя, - Эйхман вовсе не был бездумным роботом, неспособным проанализировать смысл своих действий. И доказательством тому служат 900 с лишним страниц романа «Благоволительницы». По сути, книга Литтелла представляет собой настоящую апологию эйхманов, их полное оправдание на воображаемом этическом суде, суде совести.

Собственно, эта авторская цель заявлена уже в названии. Напомню вкратце: Благоволительницы или, по-гречески, Эвмениды – одно из прозвищ богинь мщения Эриний (в римском варианте – фурий). Согласно античной пьесе Эсхила, Эринии безжалостно преследовали героя Ореста, запятнавшего себя убийством собственной матери. Конечно, Клитемнестра тоже была не ангел (Орест покарал ее за убийство Агамемнона, ее супруга и своего отца), но мать, что ни говори, есть мать. Спастись от гнева вездесущих фурий не представлялось возможным в принципе, но у героя нашлась могущественная покровительница – Афина Паллада.

Она организовала суд, где выступала в качестве не только защитницы, но и судьи, коллегии присяжных, секретаря и пристава, в то время как растерявшиеся Эринии довольствовались занудной ролью прокурора. В итоге Орест был оправдан, и Афина повелела фуриям «сменить гнев на милость» (приделав заодно крылья известному крылатому выражению). Так Эринии (мстящие) заделались Эвменидами (милостивыми), а Эйхман… пардон, Орест вышел из-под ареста.

Впрочем, сам Эйхман проходит в романе второстепенным участником; главный герой, от лица которого ведется повествование, носит имя Максимилиана Ауэ, кавалера Железного (а к концу романа и Золотого) креста, младшего офицера службы безопасности СС. Макс Ауэ – вымышленный персонаж. Это важно автору для удобства доказательства - ведь Литтелл ставит перед собой задачу оправдать не только одного конкретного маленького майора Эйхмана, не только всех его коллег и даже не только всех прочих - воевавших, убивавших, пытавших и насиловавших во время Второй мировой войны. Размах романа тотален, и соответствует размаху тезиса Ханны Арендт о всеобщей банальности зла. Суд Литтелла, как и суд Паллады, отпускает на свободу ВСЕХ. Всех вообще.

Как мы помним, Арендт видела истинное преступление Эйхмана в безрассудном следовании приказам, в бездумном карьеризме, в отсутствии спасительной рефлексии, которая позволила бы совести привести в действие внутренние сдерживающие барьеры.
Словно отвечая ей, Литтелл пишет роман, все 900 страниц которого – одна сплошная рефлексия эсэсовца, пребывающего в самом эпицентре Катастрофы, начиная с первых акций во Львове и - через Бабий Яр и Северный Кавказ – в Аушвиц и другие восточные лагеря, вплоть до финальных «маршей смерти» зимы 1945-го.

Рефлексию эту трудно заподозрить в поверхностности или недостаточном рвении. Максимилиан Ауэ – высокообразованный человек, доктор права, владеющий несколькими языками, чрезвычайно начитанный и тонко чувствующий. Вообще СД (служба безопасности СС и партии нацистов), где он служит, составлена преимущественно из людей с высшим образованием и впечатляющим интеллектуальным потенциалом. Что объяснимо, поскольку задачей этой службы является сбор информации и экспертный анализ – отсюда и поистине академический уровень сотрудников.

Именно этим – экспертным анализом и составлением соответствующих докладов – и занят доктор Ауэ. Звучит невинно, если не считать, что Ауэ придан Зондеркоманде 4а и доклады его касаются деталей Окончательного решения, а для начала - уничтожения евреев Львова и Киева. Но, с другой стороны, разве это принципиально? Хороший аналитик составляет одинаково грамотный отчет безотносительно к рассматриваемому предмету. Конечно, доктор Ауэ предпочел бы заниматься, скажем, анализом международных торговых отношений и сидеть в Париже, но если воюющий Народ посылает национал-социалиста на Украину, то национал-социалист не имеет права жаловаться даже мысленно.

Профессиональный аналитик, интраверт с глубоко систематическим складом ума, Макс Ауэ непрерывно препарирует свое ментальное и душевное состояние, доходя при этом до самых сокровенных глубин. Честный и полный внутреннего достоинства человек, он не унижает себя ложью и поверяет каждое свое действие не столько внешними приказами, сколько «внутренним мерилом правды» - да-да, тем самым, на которое уповала Ханна Арендт, как на гарантию соответствия «универсальным ценностям».

И что же? На выходе этой вроде бы идеальной нравственной машины мы обнаруживаем целые горы невинных трупов. Почему? Ответ прост: потому что, в отличие от туманных «универсальных ценностей» доктора Ханны Арендт, «универсальные ценности» доктора Максимилиана Ауэ формулируются с предельной четкостью. Поразительно, но Макса делает чудовищем именно прозрачная ясность моральных формулировок.

Он убежденный национал-социалист, ставящий превыше всего благо Народа. Фюрер – квинтэссенция народной воли, а потому приказы его священны. Если фюрер определил, что евреи представляют собой опасность, их следует уничтожить. Если для улучшения народного здоровья следует ликвидировать больных и умалишенных – то нет ничего справедливее этой ликвидации. Выбор, сделанный Максом – это Выбор свободного человека; он не просто следует приказам – он выбирает подчинение, ощущает себя свободной личностью, добровольно избравшей рыцарское служение Идее. Ауэ живет в соответствии с чрезвычайно высокоразвитым чувством Долга. Именно так – с больших заглавных букв написаны в его сознании все эти слова – Выбор, Идея, Народ, Долг…

«Национал-социализм, - говорит Ауэ, - не что иное, как общее радение об истинной вере и правде». Им он и служит – Вере и Правде.
А что же совесть? Как же, как же, непременно… - куда же нам без совести? Вот пример из романа. Совесть говорит Максу, что недостойно уклоняться от физического участия в акции, если ты одобряешь ее в принципе. И он поступает ПО СОВЕСТИ – то есть выходит из кабинета и, скользя по трупам, спускается в расстрельный ров, чтобы добивать полумертвых детей. Его выворачивает наизнанку от гадливости и отвращения, но он стреляет. Он стреляет, потому что так ему велит совесть!

В представлении Ауэ – а значит, и в романе – СС рисуется не рядами бездушных роботов (как утверждала Ханна Арендт) и не бандой убийц (как полагали ее критики), но исполненным достоинства рыцарским орденом. Макс вполне осознает, что, помимо эсэсовского набора «универсальных ценностей», существуют и другие, сформулированные столь же ясно и недвусмысленно. Это, к примеру, кодексы итальянских фашистов или большевиков. В качестве высшей ценности фашисты и большевики поставили не Народ, а нечто иное: первые - Государство; вторые – Класс, но принцип остался тем же. Особенное чувство близости нацист Ауэ испытывает к большевикам. Родство этих враждебных, но глубоко родственных по духу рыцарских орденов постоянно подчеркивается на протяжении романа.

К примеру, в начале войны, переезжая из города в город, СД непременно останавливается в бывшем здании НКВД, а трупы первых расстрелянных евреев лежат вперемежку с чекистскими жертвами, спешно казненными перед отступлением красных. Намек, что называется, понятен. Но Литтелл, вслед за неисправимым аналитиком Ауэ, никогда не ограничивается косвенными указателями, предпочитая подчеркивать важную для себя суть недвусмысленной прямой речью, чтобы уж не оставалось никаких сомнений. «Обе идеологии детерминистские, - говорит Максу пленный советский комиссар. - Но у вас расовый детерминизм, а у нас экономический... Я отношусь к вашему национал-социализму как к ереси марксизма».

Любопытно, не правда ли? В дальнейшем мы еще займемся темой рыцарства, но пока вернемся к вопросу вины. Вот еще одна ключевая цитата из романа:
«Если оценивать действия немцев во время войны как преступные, то претензии надо предъявлять всей Германии, а не только Дёллю [палач из Собибора - АТ]. Если Дёлль оказался в Собиборе, а его сосед нет, это случай, и Дёлль не более виновен, чем его удачливый сосед; сосед тоже несет ответственность, ведь они оба верой и правдой служили стране, создавшей Собибор.
Солдат не протестует, когда его посылают на фронт, а ведь он не только рискует жизнью, он вынужден убивать, даже если не хочет; его желание в расчет не берется; пока солдат остается на посту, он — человек добродетельный, если бежит, то уже дезертир и предатель. Человек, которого определили в концентрационный лагерь, или айнзатцкоманду, или полицейский батальон, в общем, именно так и рассуждает: он знает, что его воля не учитывается, и лишь случай делает из него убийцу, а не героя или мертвеца.
Связь между волей и преступлением — христианское понятие, укоренившееся в современной юриспруденции. Например, уголовный кодекс трактует непреднамеренное отцеубийство как менее тяжкое, в сравнении с умышленным; то же самое касается юридических статей, смягчающих вину, если речь идет о сумасшествии.
Судимые иностранцами, чьи ценности они отвергали, немцы могли чувствовать себя свободными от груза ответственности и, значит, невиновными. То есть избежавший суда относится к тому, кого осудили, как к жертве злополучных обстоятельств и оправдывает его, немедленно оправдывая и самого себя. А как может быть по-другому? Как у обычного человека в голове уложится, что считавшееся справедливым сегодня — завтра уже преступление?»


Иными словами, с точки зрения Литтелла, оберштурмбанфюрер доктор Максимилиан Ауэ и его коллега оберштурмбанфюрер Адольф Эйхман должны быть признаны невиновными согласно установленному Ханной Арендт критерию, постольку поскольку они оставались верны своему внутреннему нравственному кодексу, ни в чем не поступаясь своей совестью. Поэтому Литтелл, пользуясь властью судьи-демиурга – в точности, как эсхиловская Афина Паллада - освобождает своего героя от преследования Эриний. И снова, дабы не возникало излишних сомнений, он подчеркивает значение происходящего при помощи недвусмысленной сюжетной параллели.

Доктора Ауэ упорно преследуют два уголовных сыщика (фамилия одного из них Клеменс – «милостивый» (лат.)). Преследуют за убийство матери, которую Макс с детства винил в исчезновении отца (мотив «Орест – Клитемнестра»). Он никак не может отвязаться от назойливых детективов – не помогает ни заступничество судей, ни покровительство самого Гиммлера. Клеменс и его напарник снова и снова возникают перед доктором Ауэ, появляясь в самых неожиданных местах, там, куда, казалось бы, никак не может добраться простой сыщик криминальной полиции. В финальных сценах романа они уже держат героя-преступника на мушке, но против неумолимой воли верховного божества - автора – бессильны даже Эринии. Литтелл демонстративно отпускает своего Макса-Ореста на свободу, тем самым словно подчеркивая вердикт последней и окончательной инстанции: НЕВИНОВЕН!

Синтез

Но означает ли это, что алгоритм Ханны Арендт (по сути, речь здесь идет о слегка модифицированной формуле кантовского «категорического императива») не работает? На первый взгляд, именно так и обстоит дело. Ведь доктор Ауэ и большинство его соратников по СД во всем следовали именно указаниям своей совести, своему «категорическому императиву», то есть действовали согласно нравственной инструкции Канта-Арендт-Цветаевой. Следовательно, они невиновны – по крайней мере, на суде совести. Мало того – это же следует сказать и о многих других «рыцарях идеи» – например, о чекистах или о «красных кхмерах»! Невиновны!

Невиновны? Конечно, виновны! Виновны так, как не был никто до них за всю предшествовавшую историю человечества. Если кто-то и заслуживает самых глубоких, самых страшных кругов дантовского Ада, так это именно они – эйхманы ХХ века. Чтобы убедиться в этом, достаточно всего лишь припомнить Аушвиц, Колыму и кампучийские «поля смерти», и любые возражения умрут, едва появившись на свет, как новорожденный в лагерном бараке…
Возможно ли разрешить это противоречие? Получается, что вышеописанный метод различения добра и зла либо неприменим на практике (из-за крайней туманности нравственного эталона), либо приводит к ужасающим последствиям (в тех случаях, когда этот эталон формулируется ясно и недвусмысленно).

На мой взгляд, любые попытки сформулировать систему четких этических принципов заранее обречены на провал. Отчего так? Человеческий разум успешно справлялся с довольно сложными задачами формализации физического мира, технологии, медицины. Неужели он бессилен в решении моральных, социальных, экономических - в широком смысле - общественных проблем? Увы, именно так – бессилен. В этом - бессилен. И причина лежит на поверхности. Она заключается в том, что осознание обществом общественных закономерностей меняет эти закономерности.

Камень не стал падать иначе от того, что Галилей сформулировал физический закон свободного падения. Но человеческое общество, едва осознав закон кризисов перепроизводства, немедленно вносит коррективы в свой модус вивенди и тем самым делает нерелевантной только что сформулированную теорию. В этом вся разница. Пытаясь определить общественные – в том числе и этические - закономерности, мы уподобляемся Мюнхгаузену, который, ухватившись за собственную косичку, тащит из болота себя и лошадь. И эта проблема постоянно усугубляется – ведь темп жизни, а значит, и общественных изменений, лишь нарастает с течением времени.

Но из невозможности создания адекватных общественных теорий отнюдь не следует, что общественная практика представляет собой хаос. Напротив, в каждом из нас действительно «живет Божественное мерило правды». Правда, оно сформировано вовсе не посредством изучения «универсальных ценностей»; знание о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо», человек впитывает из всей атмосферы своего индивидуального, семейного, общественного бытия. А то, что поставляет ему информацию, именуется Традицией – неким живым, естественным, самовоспроизводящимся организмом. Главное, чтобы никто в этом не мешал.

Традицию невозможно артикулировать; в отличие от умозрительной теории, она пребывает в непрерывном изменении. Традиция пребывает повсюду, ее нервные окончания фиксируют все происходящее с нами и в этом залог ее исторической безошибочности. Ее можно оспаривать, против нее можно восставать – собственно, так она и совершает свою эволюцию. Но Традицию крайне опасно коверкать; нарушение относительного равновесия между ее гомеостатической и развивающей составляющими приводит к немедленному коллапсу общества, к трагедиям и массовым убийствам.

Я бы сравнил Традицию с Языком – оба эти явления, составляющие плоть и ткань нашей жизни, отличаются полной самостоятельностью и никак не зависят от наших желаний и предпочтений. К примеру, никакая Академия языка не может своей волей ввести в оборот то или иное языковое выражение, каким бы полезным и правильным оно ни казалось. Язык сам выбирает нужное и сам отбрасывает лишнее. Ровно то же самое происходит и с волюнтаристскими общественными моделями: подобно мертворожденному продукту Академии, они повисают рядом с Традицией, и никакие репрессии и концлагеря не могут изменить этого положения.

Язык и Традицию нельзя отменить или заменить; их можно уничтожить лишь вместе со всеми их носителями. Собственно, Катастрофа и представляла собой такую попытку. Гитлер уничтожал евреев как носителей базовой европейской Традиции – прежде всего этической, ценностной, самой главной. Лишь избавившись от нее, он мог рассчитывать на торжество ценностной модели своего арийского социализма. Ровно та же самая логика двигала и Сталиным, когда в начале 50-ых он готовил Окончательное решение еврейского вопроса по своему, большевицкому образцу.

Но вернемся к концепции «банального зла» - или, точнее, «банального добра и зла» - ведь суть ее заключается в банальном, повседневном, рутинном различении между первым и вторым. Она представляется мне вполне рабочей – с тем лишь условием, что на роль этического эталона приглашается Традиция – как она есть, не артикулированная, интуитивно понимаемая, неоднозначная, противоречивая, милосердная и жестокая – как сама жизнь. Именно Традиция, а не «универсальные ценности» и не бутафорский Кодекс строителя коммунизма/нацизма/маоизма… (добавьте яда по вкусу).

Возможно, кому-то это понятие покажется чересчур расплывчатым, недостаточно определенным – примерно как «универсальные ценности» Ханны Арендт. Да и можно ли оставлять столь важные решения на волю интуиции? Но в том-то и дело, что многие наши так называемые «интуитивные» решения в действительности совершенно разумны (хотя и не формализуемы при помощи стандартной логической цепочки). Принстонский профессор, специалист по когнитивной психологии Даниэль Канеман (по иронии судьбы получивший Нобелевскую премию в области экономики) называет подобные решения «вторым типом мышления».

Этот способ ориентируется на накопленный опыт, который включает в себя слишком многое, чтобы это можно было здесь перечислить. Например, усвоенные на практике правила соблюдения тех или иных формальных правил (ведь иногда кое-что допустимо нарушать). А также реакцию родителей, друзей, соседей на то или иное событие. А также воспоминания о прочитанных книгах, о просмотренных фильмах, о школьных уроках. И страх наказания, и щекотку соблазна, и еще очень, и очень многое - по сути, все информационные накопления прожитых лет жизни. Что же служит источником всего этого информационного разнообразия? – Традиция. Оттого-то столь велика ее роль в нашем индивидуальном существовании - без нее мы просто теряем ориентацию в этическом пространстве.

Как уже отмечалось, Традицию можно исковеркать – как правило, это случается, когда ее голос в процессе принятия решений заглушается диктатом рациональных «умозрительных» этических моделей. Когда, грубо говоря, «первый тип мышления» подминает под себя «второй». Классический литературный пример тому – Родион Раскольников, а теперь еще и доктор Максимилиан Ауэ. Их логические построения безупречны, но на весах Традиции и питерский нищий студент, и оберштурбанфюреры СС Ауэ и Эйхман оказываются виновными безусловно. Что, собственно, и требовалось доказать.

В заключение этой части не могу не сказать нескольких слов о самом авторе романа, Джонатане Литтелле, родившемся в 1967 году в Нью-Йорке и росшем попеременно то во Франции, то в Америке. Меня мутит при мысли о том, что этот роман написан евреем – даже если сделать скидку на принадлежность его к особой саблезубой породе «гуманитарно-правозащитных евреев», из тех, кто оккупирует Уолл-стрит, организует флотилии «Свободу Газе!» или громит полки с израильскими консервами в супермаркетах Сан-Франциско и Лиона. Продолжая сравнение с Достоевским, следует отметить существенную разницу подходов: моралист Литтелл, в отличие от великого предшественника, не предлагает никакой альтернативы этике своего героя. Напротив, он защищает его, тем самым помещая себя не «над», а «рядом» с эйхманами, по их сторону платформы аушвицкого вокзала.

В свое время Ханну Арендт упрекали в том, что ее взгляд на Эйхмана отличается излишней «отстраненностью». Могли ли тогдашние критики предположить, что спустя еще четыре десятилетия уровень отстраненности дойдет до 900-страничной апологии нацистских рыцарей без страха и упрека! В шестидесятые годы Арендт не понимала, чего от нее хотят: поверка «универсальными ценностями» не обнаруживала в ее поведении ничего предосудительного. Думаю, что и Литтелл, слыша сейчас похожие упреки, испытывает похожее недоумение. Но нам-то уже известна степень пригодности упомянутых «ценностей». На мой личный, традиционный (то есть «вторым мышлением оцененный») взгляд, книга эта написана редкостным подлецом.
Что никак не отменяет того жгучего интереса, который она заслуженно вызывает. Бывает и такое. Жизнь, как и Традиция, полна противоречий.

(окончание следует)

Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • О долге

    В продолжение темы долга антисемитской Европы перед моим народом. Меня иногда спрашивают: когда ты перестанешь талдычить об этом? Сколько можно?…

  • О Польше и польской правоте

    В нынешнем скандале с принятым в Польше законом и последующим «полу-разрывом» дипотношений обращают на себя особое внимание голоса еврейских…

  • Hit & Run

    Если бы Ноб. лауреат был жив, он, конечно, написал бы по этому случаю что-то вроде: Не выходи из комнаты, не совершай ошибку – И не смотри “Hit &…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments

Recent Posts from This Journal

  • О долге

    В продолжение темы долга антисемитской Европы перед моим народом. Меня иногда спрашивают: когда ты перестанешь талдычить об этом? Сколько можно?…

  • О Польше и польской правоте

    В нынешнем скандале с принятым в Польше законом и последующим «полу-разрывом» дипотношений обращают на себя особое внимание голоса еврейских…

  • Hit & Run

    Если бы Ноб. лауреат был жив, он, конечно, написал бы по этому случаю что-то вроде: Не выходи из комнаты, не совершай ошибку – И не смотри “Hit &…