alekstarn (alekstarn) wrote,
alekstarn
alekstarn

Category:

Журналист

На днях, разбирая старые файлы, наткнулся я на рассказ своего бывшего соседа, а ныне жителя Галилеи, Йоханана Эйхорна. Несколько лет назад я помогал Йоханану в издании сборника повестей; этот текст был тогда забракован автором по одному ему известным причинам. И вот теперь, удаляя с диска окаменевшие наслоения лишних байтов, я уж совсем было занес молоток пальца над dолотом кнопки delete, да призадумался. В конце концов, текст это не мой, а значит, и не мне возвращать его в исходный хаос небытия. Я взялся за телефон; увы, номер сменился, и все мои вялые попытки связаться с Эйхорном успехом не увенчались. И тут мне подумалось - отчего бы не поставить рассказик в ЖЖ? Ну не горят рукописи, хоть ты тресни. Всё кажется: какая-никакая, а вещь, авось кому-нибудь да сгодится. Ну забраковано автором к печатному изданию, так что с того? Курица не птица, блогопост не благовест. Короче, вот он, йохананов текст, читайте, кому хватит терпения. А ежели кому-то из вас, дорогие друзья, известны новые координаты Эйхорна, то, будьте так добры, киньте в личку, не сочтите за труд.


Йоханан Эйхорн
Журналист

– Ой ли! – сказал обрадованный гробовщик.
– Вестимо так, – отвечала работница...

А.С.Пушкин, «Гробовщик»


       На фургоне красовалась надпись «Перевозки Коэна», хотя куда больше подошло бы какое-нибудь «Миша и Гриша», потому что грузчики были вызывающе русскими. А может и не вызывающе – просто русскими. Знал бы - пригласил бы других, пусть и подороже. Журналист Гидеон ле Витт не любил русских. Двадцать лет назад, когда они хлынули сюда сотнями тысяч из своего замшелого тоталитарного захолустья, он, как и многие его друзья и единомышленники, искренне надеялся, что эта дикарская волна принесет с собой обновление, перелом, подрежет крылья набирающему высоту религиозному засилью…
       Стоп! – остановил сам себя журналист и заново вслушался в только что артикулированный образ. Надо же – рифма сама выскочила! Так-так… Он достал из кармана блокнотик и быстро вписал: «крылья – засилье». Немного подумал и добавил: «ортодоксальные черные вороны и галки в сюртуках и лапсердаках – белые языческие гуси-лебеди в мини-юбках и тренировочных костюмах». Потом усмехнулся и дописал еще: «галки подрезанные – гуси необрезанные». Спрятав блокнот, журналист безошибочно вернулся к той точке, где верным сторожевым псом застыла в ожидании хозяина прерванная мысль.
       …И что же? Чем радужней была надежда, тем горше оказалось разочарование. Загадочная русская душа предпочла обрезание подрезанию. Почему? Ну что общего между ними, взращенными на светско-советской квадратно-кустовой грядке, и средневековой традицией иудаистов? А вот поди ж ты… Понаехали и снова сдвинули вправо электоральную шкалу, уже начавшую было смещаться в нужном направлении. Никакого понятия о развитой демократии: голосуют, за кого вздумается… кошмар!
       – Осторожнее! – предупредил он коренастого бородача средних лет. – В этой коробке фарфор!
       Бородач молча кивнул и, дыхнув перегаром и классовой ненавистью, с размаху забросил на плечо жалобно звякнувшую коробку. «Ну вот, – расстроился Гидеон. – Лучше бы промолчал. Чертовы русские…». Словно почувствовав его раздражение, подошел другой грузчик, помоложе – ясноглазый улыбчивый очкарик интеллигентного вида. «Действительно, – вспомнил журналист, – он же у них за старшего… даже представился, когда приехали… как же его? Борис?»
       – Все в порядке, Борис, – сказал он, выдавливая из себя ответную улыбку. – Хорошо бы только с коробками поаккуратней. Стекло.
       – Вообще-то я Дима, – вытирая пот, грузчик снял кепку-бейсболку, и под ней, к еще большему неудовольствию Гидеона, обнаружилась видавшая виды вязаная кипа. – Да вы не волнуйтесь, хозяин. Все будет в лучшем виде. Еще не бывало такого, чтоб мы что-нибудь разбивали. Фирма гарантирует.
       – Скажите, Дима, – не выдержал журналист. – Вот вы, интеллигентного вида молодой человек… ну зачем вам все это?
       Красивое породистое лицо Гидеона дернулось. В последние годы журналиста стал одолевать нервный тик. Слишком много работы, слишком много волнений… Он сделал широкий жест, охватывающий разом все – и кипу, и неквалифицированную грузчицкую работу, и неблагоприятный сдвиг электоральной шкалы. Дима улыбнулся и снова нахлобучил свою бейсболку.
       – Вы имеете в виду работу грузчиком? Это временно. Я сейчас заканчиваю докторат в Иерусалимском университете, на кафедре философии, – он развел руками. – Извините, мне нужно работать. У нас сегодня еще одна ходка.
       Вот, пожалуйста! Журналист прихватил ладонью разгулявшуюся щеку и поскорее отошел к окну. Как вам это нравится – на кафедре философии! Как будто вязаная кипа согласуется с современной философией… да что там с философией – с современностью вообще! Мало им, чертям, электоральной шкалы – так они еще лезут в святая святых! Хамскими тоталитарными ножищами в тренировочных штанах – прямиком в университеты! Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.
       – Да не переживайте вы так, – пожалел хозяина вернувшийся Дима. – Переезд – тяжелое дело, но, уверяю вас, так или иначе к вечеру все образуется.
       – Ну да. Виден философ… – съязвил Гидеон, и ему сразу стало легче.
       Ничто так не лечит нервы, как собственный яд. Гидеон ле Витт никогда не был расистом, но как обойтись без обобщений, если идейные враги сами объединяются в группы и кланы? Русских он ненавидел не за то, что они русские, а за сдвинутую шкалу и разбитые иллюзии. Вязаные кипы – за мессианский фашизм. Черносюртучных ортодоксов – за вырожденчество и мракобесие. Ашкеназов – за бесхребетность и пофигизм. Сефардов – за крикливое жлобство. Арабов – за тупую агрессивность. Политиков – за политиканство. Коллег – за беспринципность… Собственно говоря, ненавидел он столь многих, что гораздо легче было бы перечислить тех, к кому журналист относился положительно. Ну, например… например… Гидеон надолго задумался. Нет, никто не шел ему на ум, кроме разве что нескольких самых близких друзей… – да и тех, если разобраться, стоило бы кое в чем упрекнуть.
       – Готово, едем! – позвал его Дима.
       Журналист прощальным взглядом окинул пустую квартиру и спустился к машине. Он переезжал в новую башню, взметнувшую в центре Тель-Авива этажи своих дорогущих апартаментов. Признак статуса, принадлежности к элите Страны, к тысячной доле процента, определяющего здесь все. Пожалуй, эту гнусную олигархию он ненавидел больше всего. Но проживание там открывало новые профессиональные возможности для добывания информации – хлеба любого журналиста. А статус – черт с ним, со статусом. Деньги никогда не интересовали Гидеона ле Витта – он привык довольствоваться малым, никогда не тащился от дорогих ресторанов, номеров люкс, океанских яхт и частных самолетов.
       Хотя… – он вырулил со стоянки и пристроился за фургоном, – нельзя отрицать, что статус позволяет рассчитывать на куда более объемную помощь со стороны друзей-европейцев. Они весьма уважают приметы влияния… О! Кстати! Вот она, довольно большая группа людей, которым Гидеон действительно симпатизирует! Европейские друзья! И дело тут, опять же, не в грантах и премиях, регулярно присуждаемых ему в Париже, Мадриде, Лондоне и Берлине, а в элементарном признании заслуг. Вот чего ему хотелось бы больше всего – признания заслуг. Ведь, пожалуй, никто не внес здесь большего вклада в борьбу с бесчеловечной оккупацией, за свободу порабощенного народа! Он работает на челове…
       Стоп! Не отрывая глаз от дороги, Гидеон подхватил ручку и быстро черкнул в блокноте, закрепленном на приборном щитке: «Я работаю на человечество!». Немного пафосно, но для какой-нибудь премиальной речи сгодится.
       Около башни они разделились: «волво» журналиста нырнул в подземный гараж, «Перевозки Коэна» свернули к грузовому лифту. В новой квартире хлопотал слуга-филиппинец. Сын так и не появился, хотя и обещал помочь. Гидеон вздохнул. Вот она, еще одна головная боль. Когда-то он полагал, что сын станет ему другом, но потом оказалось, что парень предпочитает быть подругой, а подруг у знаменитого журналиста хватало и так. И не то чтобы Гидеон осуждал выбор своего единственного отпрыска… – хотя с мечтой о внуках, гордых лаврами деда, он расставался с большим сожалением.
       Стоп! Не записать ли?– «Я не собираюсь гордиться этими лаврами – пусть ими гордятся мои внуки!»… Нет, не пойдет. Журналист представил себе двусмысленные ухмылочки во время премиальной церемонии и отложил ручку.
       …Не то чтобы осуждал… Напротив, поддерживал своим авторитетом, участием в парадах, газетными статьями, телевизионными интервью. Но сын требовал большего, хотел душевного участия, искренности. А какая может быть искренность, если невозможно не презирать геев за их вызывающую вульгарность? Зачем, спрашивается, поднимать на демонстрации радужный флаг, если задача момента требует поднять палестинский? Тем более, когда ты так и так нанимаешь палестинского нелегала, чтобы он тебя… гм…
       Когда разгрузка закончилась, журналист отпустил грузчиков, принципиально не дав на чай ни гроша. Дима удивленно поднял брови, но вслух ничего не сказал и даже дверью не хлопнул. «Вот оно, клеймо тоталитарной покорности, – отметил Гидеон. – Сабра непременно стал бы качать права. Ну и черт с ними со всеми, пора работать…». Он уселся в любимое кресло, открыл ноутбук и принялся править обещанную «Гардиан» статью о бесчинствах поселенцев и армейском произволе на блокпостах.
       Филиппинец тем временем вынимал вещи из коробок и расставлял их по местам. К вечеру он вконец устал, но продолжал бесшумной тенью скользить взад-вперед мимо задумавшегося журналиста. Его изможденное лицо с заострившимся носиком раздражало Гидеона и мешало сосредоточиться. Честно говоря, он не любил филиппинцев за их рабскую услужливость. А оттенок укоризны в покорном виде слуги напоминал журналисту о нарушенном обещании выправить филиппинцу визу. Обещать-то он обещал, но… Услуги нелегала стоили намного дешевле. Гидеон махнул рукой.
       – Хватит, Маркос, отдохни. Болтаешься тут, как маятник…
       Филиппинец поклонился и тут же слинял в свою каморку. К несчастью, предложение отдохнуть он воспринял чересчур буквально, поэтому, когда раздался звонок в дверь, журналисту пришлось самому подниматься из кресла и идти открывать. На пороге, сияя наголо бритой головой, стоял улыбающийся здоровяк элитной породы.
       – Вы наш новый сосед? Не отвечайте, я вас узнал. Как же, как же – сам Гидеон ле Витт! – он протянул руку. – Позвольте представиться: Мошик Банкнер, председатель совета директоров…
       Он назвал имя крупной строительной фирмы. Журналист вздохнул и неохотно сделал приглашающий жест.
       – Вообще-то я еще не распаковался, но…
       – Что вы, что вы! – замахал руками здоровяк. – Я все прекрасно понимаю и в гости не навязываюсь. Наоборот, приглашаю. У меня сегодня вечеринка – чем не повод для знакомства? Ожидаются соседи по площадке, с нескольких ближайших этажей и вообще – из округи. Деревенские такие посиделки, ха-ха... Мы будем счастливы, если вы, так сказать, окажете честь…
       «Что ж, – подумал журналист. – Я ведь за этим сюда и переехал. Все равно когда-то надо налаживать контакты. Отчего бы не сейчас?»
       – С удовольствием, – произнес он вслух. – Какая квартира?

       На ближней стене в гостиной Мошика Банкнера висели картины импрессионистов; дальние стены трудно было рассмотреть из-за величины зала. Несколько десятков гостей, держа в руках бокалы с коктейлями, плавно перемещались по паркетному полу. Журналист знал здесь почти всех – промышленников, генералов, директоров, депутатов кнессета, издателей, судей, актеров, адвокатов, антрепренеров, хирургов и футболистов. У стола с напитками Гидеона хлопнул по плечу старый знакомый – художник Юваль Тамбуркин. По своему обыкновению, он был уже сильно навеселе.
       – Кого я вижу! – вскричал Тамбуркин. – Левит с двумя «т»! Господа, господа! Выпьем за золотое перо нашей журналистики! Что ты пьешь, Гиди? Газировку? С ума сошел? Перо затупится…
       Он вырвал из руки Гидеона бокал с шампанским и сунул взамен приличную порцию виски. Журналист отдал общий поклон, выпил и отвел Тамбуркина в сторону.
       – Юваль, я тебя предупреждаю. Еще раз услышу про два «т» – поссоримся!
       Вредный Тамбуркин не уставал подшучивать над журналистом, который облагородил написание своей фамилии дополнительной буквой, справедливо рассудив, что «ле Витт» звучит для чуткого европейского уха намного приятней, чем компрометирующее «Левит».
       – Хорошо, хорошо, – примирительно забормотал художник, намертво вцепившись в локоть Гидеона. – Какой ты молодец, что переехал именно сегодня. Я со своей сукой опять подрался… давай выпьем! Держи стакан, я налью…
       Тамбуркин славился крайне скандальным характером и регулярно избивал жену. Поговаривали, что как-то он даже пырнул ее ножом, хотя и не слишком сильно.
       – Пей! Гиди, пей за меня! Ну?!
       Журналист выпил, чтоб отвязаться. Но художник не отставал. Теперь ему пришла на ум новая фантазия.
       – Господа, прошу внимания! – закричал он и, таща за собой Гидеона, вышел на середину зала. – Прошу внимания! Эй, там, в углу! Почему не слушаете слово художника?! Мне что, с протянутой рукой тут ходить?!
       Все замолчали, натянуто улыбаясь. Общепризнанному гению Тамбуркину прощалось здесь очень многое.
       – Давайте выпьем за наших клиентов! – торжественно провозгласил художник. – Вот ты! На кого ты работаешь?
       Подтянутый худощавый мужчина, заместитель генерального директора телефонной компании, улыбнулся и поднял свой бокал.
       – Выпьем за телефонных абонентов!
       – Ура! – откликнулся Тамбуркин и отхлебнул из стакана. – Следующий!
       Посыпались новые тосты. Пили за покупателей квартир и носков, за потребителей подгузников и спиртных напитков, за театральных зрителей и туристов, за осужденных преступников и читателей газет, за солдат, школьников и латиноамериканских борцов за свободу. Практически каждый гость здесь мог похвастаться клиентами, благодаря существованию которых он имел возможность ошиваться в столь престижном обществе. За это решительно стоило выпить.
       – Гидеон! – вдруг услыхал журналист.
       – Что? – переспросил он, чтобы выиграть время.
       – За кого пить будем? – проревел Тамбуркин, уставясь на него совершенно пьяными бычьими глазками. – Кто они, твои клиенты? На кого работаешь, Гиди?
       Журналист перевел дыхание. Все в зале смотрели на него, а многие еще и усмехались со значением. «Что сказать? – подумал он. – Что я работаю на человечество? Это чистая правда, но прозвучит слишком громко после всех этих подгузников и телефонов…»
       – А ни за кого… – произнес кто-то сзади, тихо, но отчетливо. – Кому оно нужно, это его бла-бла-бла?..
       Он резко обернулся: две дюжины кукольных лиц встретили его взгляд одинаково благожелательной, словно нарисованной улыбкой. Гидеон высоко поднял свой стакан.
       – За вас всех!
       В зале зааплодировали; он выпил залпом, чего не делал, в общем, никогда. Алкоголя и алкоголиков журналист не любил… а, собственно, кого он любил?.. Ах, да – европейцев. Настроение было безнадежно испорчено. Он думал о злобе, зависти и непонимании – уделе многих людей, посвятивших себя борьбе за гуманизм и человеческое благо. Как часто ценность истинных властителей дум выясняется лишь спустя десятилетия после их смерти – иногда мученической, героической. Кто может насладиться этими заслуженными, но поздними лаврами? – Разве что внуки… – вот только где их взять, этих внуков?
       – Не вешай носа, Левит-два-«т»! – Тамбуркин, приобняв журналиста за плечи, сунул ему в руку полный стакан. – Выпьем за тебя, дружище! За то, как лихо ты нанизываешь этих сволочей на свое острое безжалостное перо! А их надо бы не пером, а танками, танками! Давить гадов! Давить!
       Тамбуркин известен был своей патологической ненавистью к врагам гуманизма. В эту категорию он зачислял примерно всех, даже европейцев.
       – Ты во многом прав, Юваль, – говорил ему расстроенный журналист, машинально отхлебывая из стакана. – Но кое в чем перехлестываешь. Нельзя ненавидеть всех, Юваль, даже во имя гуманизма…
       – Вот имя гуманизма можно все! – возражал Тамбуркин.
       – Это так, – соглашался журналист и с усилием собирал в кучу разбегавшиеся мысли. – И все-таки, взять хотя бы европейцев…
       – Пидоры твои европейцы! – раненым быком ревел непримиримый гений.
       – Ах, да, пидоры… – задумчиво кивал Гидеон пьяной головой. – От них внуков не бывает… За что мне такое, Юваль? За что? Я ведь работаю на человечество! На все человечество!
       – Неблагодарные свиньи! – поддерживал его Тамбуркин, снова наполняя стаканы. – Танками их, мерзавцев!
       – Вот! Только ты и понимаешь, – кручинился журналист. – А знаешь – ну их всех, неблагодарных! И этот Банкнер, тоже мне… созвал гостей… шваль всякую. А я вот своих приглашу! Понял?! Своих! Тех, на кого я работаю! Понял?! Пусть приходят, все до одного, все человечество! Как тебе я? А?!
       В свою квартиру журналист добрался на плечах Тамбуркина. Там они добавили еще – не слишком много, но достаточно для полной потери сознания.

       Утром Гидеон ле Витт пробудился на удивление бодрым и полным жизненной энергии. Он встал, позавтракал приготовленной филиппинцем яичницей с беконом и поехал на телевидение – записывать политическое ток-шоу. Затем последовали интервью в Рамалле, демонстрация анархистов в Самарии и уже под вечер – летучка в газете. Там-то, в разгар рабочего заседания, и застал журналиста телефонный звонок из породы судьбоносных.
       – Господин Гидеон ле Витт? – осведомился взволнованный европейский голос. – Я счастлив сообщить о присуждении вам Нобелевской премии мира за выдающийся вклад в светлое будущее человечества…
       Немо разевая рот, журналист привстал и обвел взглядом притихшее собрание. Ему хотелось крикнуть: «Наконец-то! Где ж вы раньше-то были?!», но он не смог этого сделать из-за чрезмерной полноты чувств. К счастью, одновременно позвонили еще и редактору, так что опасная для здоровья радость лауреата была вовремя уравновешена неискренними славословиями, кривдой и завистью раздосадованных коллег.
       Ближе к полуночи, порядком устав отвечать на поздравительные звонки со всего мира, журналист отключил телефон и отправился домой. Выходя из лифта, он с удивлением заметил, как кто-то незнакомый вошел в его квартиру. «Странно, – подумал Гидеон. – Неужели репортерам удалось настолько задурить Маркосу голову, что он впустил их без моего позволения? А еще визу просит, подлец…»
       Звякнув, открылась дверь соседнего лифта, и на площадку вышел лысый неопрятный человек в полувоенном френче. Лицо его показалось Гидеону смутно знакомым, особенно - фиолетовые трясущиеся губы.
       – А вот и хозяин! – расплылся в улыбке лысый, увидав Гидеона. – Прямо у лифта встречаешь? Не стоило, хабиби, честно тебе говорю, не стоило… пойдем в дом, душа моя, пойдем…
       Судорожно соображая, кто бы это мог быть, журналист последовал за лысым к двери собственной квартиры. Она оказалась приоткрыта. Нет-нет, филиппинца следовало немедленно уволить! Гидеон вошел в гостиную - и остолбенел. Дом был полон людьми крайне странного вида. Больше всего это походило на пуримский маскарад, причем такой, участников которого обязали нарядиться не кем-нибудь, а непременно мусульманскими террористами.
       Из-под рубашки стоявшего у входа молодого человека торчали динамитные шашки, миловидная девушка в хиджабе не снимала пальца с кнопки дистанционного пульта, мрачные люди в кафиях, поглаживая приклады «калашей», стерегли выход на балкон, а похожий на лишайного хомяка мужчина сладострастно вытирал оконной занавеской большущий нож. Красные капли – не то кетчупа, не то томатного сока – стекали на пол, марая по пути обивку нового дивана.
       – Ну, это уж слишком… – возмущенно начал журналист и осекся.
       С журнального столика мертвыми выкаченными глазами на него смотрела отрезанная голова филиппинца Маркоса. Красная лужица растекалась по стеклянной поверхности. Борясь с тошнотой, Гидеон снова перевел взгляд на нож. Кетчуп? Какой, к черту, кетчуп?! Убийца вытирал с ножа кровь… – кровь только что зарезанного человека!
       – Что ж ты стоишь, Гиди? – подтолкнул журналиста пришедший вместе с ним лысый неряха. – Проходи, садись. Вон там, рядом с Усамой.
       – С кем? – ошарашено переспросил Гидеон, сглотнув слюну.
       Сидевший в кресле худой бородач в длинной рубахе и афганке рассмеялся.
       – Видали? Он, похоже, и тебя, Ясер, не узнал. Нехорошо, господин Левит. Где твое еврейское гостеприимство? Уж если позвал гостей, то принимай, не отказывайся.
       – Я? Позвал? Вас? – только и смог вымолвить журналист.
       – А как же! – шлепнул фиолетовыми губами-подушками лысый. – Не ты ли вчера кричал, что зовешь в гости всех тех, на кого работаешь? Вот мы и пришли. Лучше не серди меня, Гиди. Я, знаешь ли, страшен в гневе.
       Гидеон ле Витт перевел дыхание. «Нужно как-то спасаться, попробовать договориться, – мелькнуло у него в голове. – С ними всегда лучше по-хорошему. Я в этом не раз убеждался…»
       – Извините, господин президент, не узнал вас без кафии, – произнес он вслух. – И потом, вы же вроде как… того…
       – Ну и что? – лысый недоуменно выкатил глаза. – Во-первых, великие люди живут и после смерти. Во-вторых, ты не упоминал, что приглашаешь непременно живых. И, в-третьих, если ты отказываешься от приглашения…
       – Нет-нет, что вы… – поспешно заверил его журналист. – Правда, я полагал, что работаю на все человечество, а не только…
       – А мы и есть все человечество, – перебил бородач в афганке. – Будущее человечество. Без евреев и крестоносцев…
       Он кивнул на мертвую голову несчастного Маркоса.
       – За что вы его? – вырвалось у журналиста.
       Лысый нахмурился.
       – Зря ты это сказал, Левит. Заступничество за врага делает врагом даже друга.
       – Говорил я тебе! – запальчиво воскликнул бородач в афганке. – Ты и при жизни с ними чересчур цацкался! Зарезать его и точка!
       Лысый задумчиво почесал в промежности.
       – А Хасан? Хасана, что, не подождем? Он бы тоже посмотрел.
       Бородач презрительно фыркнул.
       – С каких это пор тебя волнуют шиитские собаки? Йалла, Исмаил, приступай.
       Он кивнул облезлому хомяку с ножом. Ноги у журналиста подкосились, он опустился на пол.
       – Не надо…
       – Надо, Левит, надо, – заверил его бородач. – Ради будущего человечества.
       – Я не Левит… – жалобно проблеял журналист. – Я – ле Витт, с двумя «т».
       – С двумя, с тремя… кто считает… – махнул рукой бородач. – Давай, Исмаил, режь его, что стоишь…
       Сильная грязная рука ухватила журналиста за подбородок и отогнула голову назад, обнажая горло. Задыхаясь от нестерпимой вони, Гидеон покорно ждал конца. Но в этот момент кто-то резко потряс его за плечо. Журналист вздрогнул и проснулся.
       Он лежал поперек кровати в собственной спальне. Рядом храпел Тамбуркин; по-видимому, именно в его дырявый носок уткнулся Гидеон лицом непосредственно перед пробуждением. Над журналистом стоял филиппинец Маркос и осуждающе покачивал головой.
       – Маркос… Ты жив? – выдавил из себя Гидеон, дико глядя на воскресшего работника.
       – Маркос-то жив, – с упреком произнес тот. – А вот как хозяин жив, не знаю. Вчера такой пьяный пришел, какой никогда не пришел. Мертвый почти. Газета звонила, телевизор звонила, весь мир звонила. Весь мир хочет хозяин.
       – Валла?! – не поверил обрадованный журналист.
       – Век визы не видать, – побожился работник.

Subscribe

  • Петров и Боширов

    Тема Петрова и Боширова вновь обрела актуальность. Если кто помнит, два года назад я приветствовал двух этих героев невидимого фронта в стиле Д.…

  • Ищут пожарные, ищет милиция...

    Ищут пожарные, ищет милиция, ищут мужчины с серьезными лицами, ищут давно и не могут найти парня, с фамилией то ли «Пути…», то ли «Стали…», то ли…

  • Торжественная ода

    Торжественная ода по случаю триумфа В.В.Путина на саммите "Большой Двадцатки" Вову выгнали из рая, Детям радостно без Вовы, Он в песочнице играет…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • Петров и Боширов

    Тема Петрова и Боширова вновь обрела актуальность. Если кто помнит, два года назад я приветствовал двух этих героев невидимого фронта в стиле Д.…

  • Ищут пожарные, ищет милиция...

    Ищут пожарные, ищет милиция, ищут мужчины с серьезными лицами, ищут давно и не могут найти парня, с фамилией то ли «Пути…», то ли «Стали…», то ли…

  • Торжественная ода

    Торжественная ода по случаю триумфа В.В.Путина на саммите "Большой Двадцатки" Вову выгнали из рая, Детям радостно без Вовы, Он в песочнице играет…