alekstarn (alekstarn) wrote,
alekstarn
alekstarn

глава из романа

В тот день я сидел на террасе в обычной утренней полудреме и размышлял о счастье. В старости, дамы и господа, лучше всего быть пьяницей. Да-да, убежденным и последовательным пьяницей. Потому что кроме этого все равно нечем заняться. Нечем и незачем. Руки уже не те – гвоздя толком не вобьют; колени едва держат, голова не варит, глаза устают… – что остается? Выпивать – всё какое-то занятие. При этом хорошо бы, чтоб родные и близкие всячески препятствовали старику в его стремлении к рюмке. Это придает банальному пьянству волнующий оттенок приключения. Как обойти запреты? Куда спрятать заначку? Где взять, если в лавке не продают? У кого попросить, если все вокруг строжайше предупреждены и неоднократно клялись не наливать? Последняя гимнастика тускнеющего мозга…

Увы, не всем позволяет здоровье. Многие мои ровесники и рады бы запить горькую, да не могут. Если за каждый приятный вечер приходится платить приступом стенокардии или гипертоническим кризом, то развлечение теряет свой смысл. А значит – возвращаясь к вопросу о счастье – поистине счастлив тот старый человек, который может назвать себя действующим алкоголиком. Как, например, ваш покорный слуга. Я счастлив, дамы и господа, счастлив… – и вам желаю того же, когда пойдете на восьмой десяток.

Итак, я дремал, терпеливо поджидая полудня, ибо положил за твердое правило не выходить на поиски алкоголя раньше двенадцати. Почему именно двенадцати? Поди знай, отчего мы так подвластны магии чисел, волшебству знаков, диктату букв… Взять хоть эту кукушку, которая долдонит внизу в овраге – настойчиво и монотонно, как телефонный звонок в пустой квартире… – разве станет она считать свои дурацкие «ку-ку»? А вот человек станет; непременно начнет загибать пальцы, искать значение, делать далеко идущие выводы. Посчитает, да и забудет – если не через час, так через день. На черта тогда было считать?

Кукушка кричала так громко, что я не расслышал звука шагов, и моей гостье пришлось кашлянуть, чтобы обратить на себя внимание. Я разлепил веки: перед моим креслом, застыв в позе совершеннейшего почтения, стояла девушка лет восемнадцати. В руке она держала листок бумаги.
– Здравствуйте, господин Кушнир. Я вас разбудила? Простите…
– Ничего, ничего, – проговорил я, понемногу обретая голос, бездействовавший со вчерашнего вечера. – Старики всегда спят, даже когда притворяются живыми и бодрствующими. Язык сломаешь каждый раз извиняться.

Девушка смущенно улыбнулась, а я удвоил осторожность. С местными детьми следует держать ухо востро. Они совмещают в себе два противоположных качества, с необыкновенной легкостью лавируя меж невинной застенчивостью и очаровательной наглостью. Гостья явно была моей соседкой по поселению, но я тщетно напрягал память, пытаясь вспомнить ее имя. На вид ровесница Моти, моего внука… – если так, то они наверняка учатся или учились в одном классе.
– Ты ведь одноклассница Моти, не так ли? – спросил я и добавил, не дожидаясь ответа: – К сожалению, его нет дома.
– Это неважно, господин Кушнир, – парировала девица и без всякого приглашения забралась с ногами в стоявшее рядом кресло. – Вы тоже подойдете.
– Что ж, пожалуйста… Только напомни мне, как тебя зовут.
– Ноа. Ноа Бродецки. Я, вообще-то, по делу. Вот.

Она протянула мне свой листок, отпечатанный, скорее всего, на домашнем цветном принтере – картинка и немного текста. Пришлось нацепить очки. С фотографии смотрел улыбающийся мальчик; подпись гласила: «Ран Сапир, 8 лет, убит во время нападения». Ниже в нескольких строках сообщались дополнительные детали, которые я, по недавности события, и без того помнил достаточно хорошо. Воин джихада, замаскированный под человеческое существо, автомат Калашникова, пистолет и мотоцикл – с одной стороны; взрослый учитель и четверо детей, скошенных автоматной очередью, – с другой. Тот мальчишечка, что на фотографии, был старшим из четверых. Когда араб подъехал к автобусной остановке возле школы и открыл огонь, мальчик бросился бежать, но пули летели быстрее. Для пущей уверенности убийца слез с мотоцикла и добил ребенка контрольным выстрелом в голову у самых дверей школы. На обратном пути ублюдка застрелили подоспевшие охранники.

Я положил листок на стол.
– Да, Ноа, это было в новостях всю прошлую неделю. Ужасная история.
Ноа кивнула.
– Он мой двоюродный братик, – произнесла она ровным невыразительным тоном. – Сын папиной сестры. У нее муж раввин. Преподавал в той школе.
Я ощутил неловкость, которая всегда сопровождает подобные ситуации. И смолчать невозможно, и сказать нечего, кроме стандартных фраз, потерявших смысл от многоразового употребления.
– Сочувствую твоему горю. Я могу чем-то помочь?
Она снова кивнула.
– Да. Пожалуйста, возьмите фотку и скажите три раза: «Авиэзер, ты хороший мальчик». Пожалуйста.

Стараясь ничем не выдавать своего недоумения, я потянул к себе бумажный листок, но вдруг осознал кое-что и вовсе удивительное.
– Авиэзер? Но почему Авиэзер, Ноа? Ведь его имя, если не ошибаюсь, Ран… Ну да, вот и здесь написано: Ран Сапир…
– Нет-нет, – Ноа упрямо помотала головой. – Сделайте именно так, как я прошу. Поверьте, господин Кушнир, это очень важно.
«Ну уж нет, – подумал я, начиная сердиться, – хорошенького понемножку. Не хватало еще, чтобы сопливая девчонка вертела мною, как куклой».
– Вот что, Ноа, – решительно сказал я. – Либо ты объяснишь мне, в чем дело, либо ищи себе другого помощника. Стар я чепухой заниматься.

Она молчала, смущенно потупившись.
– Что ж, как хочешь, – я прихлопнул ладонью по столу, показывая, что разговор закончен. – Заходи, когда Моти будет дома.
– Нет-нет, подождите, – на глазах у девушки заблестели слезы. – Я расскажу. Понимаете, все дело в имени. Так говорят… ну… знающие люди. Говорят, имя у него слишком короткое…
Ноа вдруг всхлипнула и заплакала, уже не сдерживаясь. Господи, этого мне только не хватало…
– Прекрати реветь! – прикрикнул на нее я. – Ну, короткое имя, дальше что?
– Да как вы… не понимаете… – выдавила она сквозь перехваченное рыданиями горло. – Короткое имя – короткая жизнь! Так бывает. Не со всеми. Некоторые ходят до самой старости, а некоторые… вот та-а-ак…

Девушка закрыла лицо руками, а я встал и пошел на кухню за водой и салфетками, надеясь, что к моему возвращению она хоть немного успокоится. Так и случилось – когда я вернулся на террасу, Ноа уже вновь обрела способность говорить.
– И что? Что дальше? – я поставил перед нею стакан.
– Что дальше? – она недоуменно уставилась на меня красными от слез глазами. – Как это «что дальше»? Поменять имя, вот что дальше. Так обычно делают, когда совсем плохо.
– И что – помогает?
– Помогает, – Ноа усиленно закивала. – Еще как. Да вот хоть у Моти вашего спросите. Он себе тоже другое имя взял…
– Моти? Другое имя? – поразился я. – Что за чушь…
– Вы просто не знаете, – прошептала она. – Просто не знаете. Но это не важно. Достаточно чтобы хоть кто-то знал. Это уже меняет, честное слово. У него теперь все по-другому, я вам точно говорю.

– Погоди-погоди… – я выставил перед собой обе ладони, еще надеясь отгородиться от этого очевидного бреда, безумной смеси глупости с суеверием. – Допустим, это верно… гм… относительно моего внука Моти… что уже сомнительно, но допустим. Даже если так… – но каким образом перемена имени может помочь твоему покойному двоюродному брату? Я, правда, очень сочувствую тебе, девочка, но их похоронили на прошлой неделе. Все кончено, Ноа. Уже ничего не…
– Не надо! – вдруг выкрикнула она, гневно дернув головой. – Не надо рассказывать мне про похороны! Я там была! Я все видела! Я…
– Да-да, конечно, – заторопился я, боясь нового взрыва истерики. – Ты была, понимаю. Хорошо, сделаем так, как ты хочешь. Только не реви, ладно?

Она прижала к глазам салфетку и часто-часто закивала. Я взял фотографию, глубоко вздохнул и трижды повторил заклинание про хорошего мальчика Авиэзера. Ноа тут же просияла. Просто поразительно, как быстро местные дети переходят от отчаяния к радости.
– Спасибо, господин Кушнир… и за воду, и за салфетки. Я пойду, ладно?
– Иди, – охотно согласился я. – Только скажи на прощанье: почему ты пришла за этим именно ко мне?
Девушка смущенно пожала плечами.
– Понимаете, нужно непременно набрать трех человек. Я – это раз. Моя подруга Лиат – это два… Лиат, вы ее знаете, которая с Кушем… то есть с вашим Моти. А вот с третьим – проблема, попросить некого.
– Некого? Почему?
– Ну как… – она потупилась. – Просьба-то, сами понимаете… странная. Ведь имя принято менять тем, кто серьезно болен или очень несчастлив. А Авиэзер – ни то, ни другое. У Авиэзера все намного сложнее. Нет, сказать-то они сказали бы, но потом… Потом надо мной бы весь поселок смеялся. Лиат смеяться не станет, а вот остальные…
– А я, значит, не «остальные»?

Ноа кивнула.
– Ага, вы – не «остальные». Не обижайтесь, но вы странный, господин Кушнир. Просьба странная, и вы странный, не как все. Вы друг другу подходите, – она прощально помахала рукой. – Спасибо!
– Постой! – остановил ее я. – Значит, ты сама понимаешь, что просьба – странная? Что ничего не изменится…
Ноа Бродецки перестала улыбаться.
– А может, и изменится, – проговорила она, набычившись. – Хуже-то точно не будет. До свидания, господин Кушнир.
– До свидания, девочка.

Хуже не будет, говоришь? Ну да, куда уж хуже… Звякнула калитка, и я остался наедине с неприятным ощущением тревоги, таким далеким от прежней утренней дремоты. Как выяснилось, при всей нелепости процедуры переименования мертвого мальчика, визит Ноа сильно разбередил мою душу, отвыкшую от близкого контакта с другими людьми, а значит, и с чужой болью. В течение нескольких последних лет я совсем не выезжал из Эйяля, накрепко, как в раковине, укрывшись в тумане алкогольной безмятежности. Теперь меня выбили из этой счастливой колеи – какого, спрашивается, черта? Мне семьдесят четыре года, я заслужил свой покой, свой распорядок… Но и сердиться на девушку, которая выбрала меня случайным союзником в этом заранее проигранном сражении с горем, было бы верхом стариковского эгоизма.

Когда я взглянул на часы, они показывали начало второго – время второй рюмки – и это при том, что еще не оприходована первая!
«Вот что, господин Кушнир, – сказал я себе мысленно, но строго. – На девушку сердиться действительно не стоит, но отчего бы вам не обратить свой справедливый гнев на себя самого? Скоро два, а вы ни в одном глазу. Ни в какие ворота не лезет! Займитесь-ка лучше этим злостным нарушением режима и выкиньте из головы все остальное! Если мне не изменяет память, в подвальной заначке позади стиральной машины еще осталось грамм сто хорошего бурбона – вполне достаточно для того, чтобы взбодриться. Да-да, я помню: вы сами всего лишь позавчера объявили этот бурбон неприкосновенным запасом… – но и случай, согласитесь, экстраординарный. Если не сейчас, то когда же?»

И я отправился – сначала в подвал, а затем на улицу – по своему обычному охотничьему маршруту. Все вроде пришло в норму, однако я не слишком обольщался: долгий опыт общения с господином Кушниром приучил не спешить с выводами. На всякий случай я крепко надрался у Липкинда – так, что домой добирался почти в бесчувственном состоянии. Но и это не помогло: я проснулся под утро весь в холодном поту, отчетливо помня только что пережитый леденящий душу кошмар.

Там, во сне, я был маленьким восьмилетним мальчиком, стоящим на остановке в ожидании школьной подвозки. Где-то в глубине сознания я знал, что это абсолютно неверное ощущение, что на самом-то деле я глубокий старик, пьяница и бездельник, доживающий свой век за высоченной стеной безразличия, в глухом бункере отказа от соучастия, от сочувствия, от сопереживания этому жуткому волчьему миру, который так и норовит ухватить тебя если не за горло, то за лодыжку, едва лишь ты высунешь наружу свое катастрофически уязвимое существо. Да-да, я знал, но знание это лежало настолько далеко, что никак не влияло на происходящее. Его как бы и не было, этого знания, а была автобусная остановка на неизвестно какой улице неизвестно какого города неизвестно какой страны, и на остановке – рав Двир, держащий за ручку двоих своих сыновей – четырехлетнего Шломи и пятилетнего Ареле, в то время как я отвечал за третьего – семилетнего Шауля.

Я знал точный возраст каждого мальчика, потому что совсем недавно читал о них в газете, и это сильно врезалось в память – именно возраст, и больше ничего, совсем ничего; я не помнил ни названия газеты, ни темы статьи, ни даже причины, по которой такой мальчик, как я, пусть и очень серьезный, но всего лишь восьмилетний, станет интересоваться газетами, предназначенными исключительно для взрослых. Я просто знал, и всё, и это почему-то казалось исключительно важным.

– Держитесь за руки, дети, – говорит рав Двир, глядя мимо меня вдоль улицы, где вот-вот должен показаться микроавтобус, каждое утро забирающий нас отсюда в другую школу, для младших. – Держитесь крепче. Это наше правило – как можно крепче держаться друг за друга. Младшие за старших, старшие – за мудрых, и все вместе – за Пресвятого, будь Он благословен…
И тут раздается ужасающий грохот. Я не слышу его, потому что сны немы, и все звуки там не слышатся, а происходят; вот и грохот тоже происходит, но происходит он ужасно громко. И все сразу падают – и рав Двир, и с ним маленькие Шломо и Ареле, а Шауля так и вовсе отбрасывает назад, как от очень сильного толчка. Они все падают и остаются лежать, и только я один остаюсь стоять – стоять и смотреть на красный фонтанчик, выплескивающийся изо рта рава Двира вместе со словами. Он глядит на меня и булькает.

– Авиэзер, беги… – булькает рав. – Беги, скорее…
Авиэзер – это я. Но я медлю, потому что мне непонятно. Потому что он ведь сам только что просил держаться друг за друга. Но тут я перевожу взгляд на дорогу и вижу огромного черного дядьку-мотоциклиста в шлеме и сапогах, вижу, как он переносит ногу через хребет мотоцикла, вижу, как он притопывает своим сапогом, поудобнее устраивая в нем ногу, вижу, как он идет ко мне. И тут я принимаюсь бежать; я бегу, как бегут во сне – будто сквозь воду, только еще труднее. Я бегу, и оглядываюсь, и вижу, что дядька приближается с каждым шагом. Мне нужно добежать до школы. Там, за дверью – мой папа, он преподает здесь в старших классах, он все объяснит. Но до него нужно еще добраться, и я напрягаю все силы, чтобы бежать быстрее, но быстрее не выходит.

Выходит же всё наоборот: я спотыкаюсь и падаю носом вниз, но одновременно как бы и навзничь, потому что продолжаю видеть стоящего надо мной мотоциклиста, и черную дырку пистолета, и громадную крутящуюся пулю, которая медленно-медленно приближается к моему лицу, а может, затылку. Во сне всё всегда очень медленно, даже пули; медленно всё, кроме твоего собственного падения – оно такое, что дух захватывает, но в данном случае я уже упал, так что мне остается лишь смотреть на приближающуюся пулю, огромную, как железная бочка, которая вот-вот раздавит, расплющит всмятку мою беззащитную детскую голову…

Я проснулся за долю секунды до смерти. За долю секунды до смерти маленького восьмилетнего Авиэзера… – хотя при чем тут Авиэзер? Его ведь звали совсем не так… – а как? Как же его звали?.. – минуту-другую я тщетно пытался припомнить настоящее имя погибшего мальчугана. Впрочем, вряд ли я мог что-либо вспомнить в том полуобморочном состоянии. Голова буквально раскалывалась надвое, как будто и впрямь ушибленная бочкой, а сердце словно застряло в каком-то узком давящем коридоре и никак не могло вырваться на простор свободного вдоха.

Будильник показывал около пяти – все в доме еще спали. Получалось, что мне удалось покемарить не больше, чем три-четыре часа. Держась за стенки, я вышел на кухню, выдул два стакана воды, вернулся в
постель и еще долго ворочался с боку на бок. Задремал лишь в восьмом часу, когда начали просыпаться домашние. Но последовавший сон оказался не менее тяжелым и венчался в точности тем же кошмаром.
В третий раз я заснул уже на террасе и, видимо, был обречен на очередное свидание с мотоциклистом и его пулей, если бы калитка, спасительно звякнув, не вернула меня домой, в реальность кресла и старости. Должно быть, видок я имел еще тот, потому что Ноа Бродецки – а это снова была она – не смогла скрыть своего замешательства.

– Ах… Простите, господин Кушнир, я вас разбудила.
Человек моего поколения, несомненно, стушевался бы на ее месте, но нынешние дети скроены по иным лекалам. Ноа плюхнулась в соседнее кресло и с очевидным нетерпением дожидалась, пока я закончу продирать глаза и приглаживать свои жидкие вихры.
– Нет-нет, что ты, – просипел я, когда наконец обрел дар речи. – Это я должен просить прощения за то, что встречаю гостью в столь неподобающем виде. Мы ведь заранее договаривались о встрече… или мне это только кажется?
– Кажется, – отмахнулась девица, начисто проигнорировав мой старомодный сарказм. – Не волнуйтесь, я ненадолго. Вот.

Она вытащила из кармана джинсов сложенный вчетверо листок и протянула его мне.
– Ну? Я уже видел это вчера. Твой двоюродный брат Авиэ…
– Шш-ш! – предостерегающе прошипела Ноа. – Молчите! Теперь его зовут по-другому. Прежнее имя было ошибочным.
Я вытаращил на нее глаза.
– Ошибочным? Что это значит?
Девушка вздохнула тяжким вздохом человека, вынужденного поневоле вступать в излишние объяснения.
– Понимаете, – сказала она, – вообще-то, перемена имени дело непростое. Тут нужен специалист. Но я не могу идти к специалисту. Я уже вам говорила: никто не станет давать рекомендацию, когда человек уже… когда уже… – Ноа запнулась, подыскивая нужные слова. – Короче, в таком случае, как у моего двоюродного брата. Вот. Пришлось разбираться самой. По интернету и вообще. Сначала я решила, что все из-за короткого имени. А из длинных имен Авиэзер выглядит очень подходящим. У него и значение нужное – «мой отец помог», понимаете? Он ведь к своему отцу бежал за помощью. А отец не помог…
Глаза ее наполнились слезами.

– Хорошо, хорошо, – поспешно проговорил я. – В чем тогда проблема?
– Как это в чем? – Ноа удивленно воззрилась на меня. – Новое имя не помогло. Нужно искать другое. Видимо, дело не в отцовской помощи. Понимаете, это очень сложно. Там всякие гематрии, каббала, считать надо и вообще… – а я даже в школе по Танаху едва-едва, да и по математике не очень. В общем, если первая буква…
Она пустилась в длинные и сбивчивые рассуждения о строении имен и каббалистическом смысле букв, о числовых значениях и соответствующих им стихах Торы и о прочих премудростях, наверняка уже сто раз перевранных, прежде чем они попали в ее собственные, безнадежно врущие уста. А я смотрел на нее и перебирал в памяти список знакомых врачей, ища в нем человека, более-менее знакомого с проблемами подростковых травм. Девочка пережила тяжелый удар по психике, ей требуется срочная помощь; самым правильным будет позвонить ее родителям и рассказать… гм… а о чем я могу им рассказать?

– Вы меня не слушаете, – вдруг сказала она. – Зачем тогда спрашивали?
– Извини, – смутился я. – Задумался о своем.
– Нет проблем… – Ноа пожала плечами и ткнула пальцем в фотографию. – Просто назовите его новым именем…
Она произнесла новое имя, и я трижды повторил его, адресуясь к восьмилетнему мальчику на картинке. Ноа кивнула и вскочила с кресла, но я остановил ее.
– Погоди. Что будет, если и это имя не сработает?

Она посмотрела на меня как на идиота.
– Как это что? Понятно что. Попробуем другое, вот что. И так до конца.
– До какого конца? – решил уточнить я, хотя уже представлял себе ответ.
– Понятно до какого, – твердо проговорила Ноа Бродецки. – Пока не сработает.

Я не скажу вам, сколько раз она приходила. Не потому, что это секрет, а потому, что не считал. Мы больше не вели лишних разговоров – девушка просто называла имя, я произносил то, что от меня требовалось, и она уходила. На всё про всё секунд двадцать, не более. Секунд двадцать в начале дня – и неприятный сон, раз за разом повторяющийся ночью. Со временем эта последовательность вошла в привычку и не слишком докучала. Жизнь приучила меня к тому, что любые неприятности когда-то кончаются, если, конечно, не продлевать им жизнь жалобами и суетой. Вершитель судеб похож на ребенка: его капризы прекращаются тем быстрее, чем меньше внимания мы обращаем на них. Нужно просто запастись терпением и ждать, пока шалуну не надоест тебя мучить.

Еще и поэтому я не стал звонить родителям Ноа. Да и что бы я им сказал? Попробуйте сами мысленно произнести соответствующую речь, и вы быстро убедитесь, что, со всеми возможными оговорками, она куда больше напоминает бред сумасшедшего, чем рассказ разумного человека.
– Знаете, ко мне ходит ваша дочь.
– Неужели? Очень интересно. И чем же вы занимаетесь?
– Она приносит стершуюся на сгибах бумажку с портретом вашего погибшего племянника, а я называю мальчика по имени – каждый раз иначе. Мне кажется, что речь идет о серьезной психологической травме…
– Да-да, несомненно, господин Кушнир. Не могли бы вы оставаться дома в течение ближайших двух часов? Жена уже вызвала полицию и санитаров, но сами знаете, как долго они сюда добираются…

Примерно так или еще хуже. Короче говоря, я предпочел сидеть сложа руки и делать вид, что ничего не происходит. У юнцов ведь много всяких событий; когда-нибудь иссякнет запал и у моей незваной гостьи. Влюбится или разлюбит, – думал я, – поступит в университет или уйдет в армию… – что-нибудь да выбьет эту непостижимую дурь из ее хорошенькой, но, прямо скажем, глуповатой башки.

Конечно, я оказался прав – хотя и не совсем так, как предполагал. В одно прекрасное утро я проснулся с удивительным ощущением счастья. Человеку крайне редко выпадают такие моменты; мало кто может насчитать их больше десятка даже за самую длинную, стодвадцатилетнюю жизнь. Сев на кровати, я огляделся влажными от радости глазами, пытаясь понять причину столь нежданного подарка. Она явно коренилась в только что пережитом сне, и я отмотал назад его еще не потускневшую кинопленку.

Сон начинался как прежде – вплоть до команды «Беги!», выплеснутой заодно с кровью из горла умирающего рава Двира. Но потом – потом все было иначе. Сквозь воду бежал уже не я, а мотоциклист; я же летел как на крыльях, стремительно, уверенно и неудержимо. Оглядываясь, я видел, как он неуклюже переваливается с ноги на ногу, безнадежно отставая с каждым шагом, как, не долетая до меня, падают на землю тяжелые железные бочки. А потом была дверь, распахнутая настежь – моя дверь! – и лицо отца – моего отца! – и его распахнутые руки, и запах его спасительного плеча, и, наконец, счастье – огромное, из конца в конец, на весь окоем.

В тот день я просидел на балконе до вечера, но девушка не пришла. Когда совсем стемнело, я вышел за калитку и отправился к Липкинду, сделав по дороге крюк, чтобы пройти мимо кантри, где по вечерам обычно тусовалась молодежь. Ноа сидела на спинке скамейки; завидев меня, она помахала рукой с оттопыренным большим пальцем – исподтишка, чтобы не вызывать у сверстников лишних вопросов. Этот жест мог означать лишь одно: имя сработало. Отчего-то мне сразу расхотелось пить, и я вернулся домой, так и не добравшись до своего постоянного собутыльника.

Вот, собственно, и всё.
– Ну и?..
– А нет у меня никакого «ну и».
– Но все же хотелось бы ясности…
Что ж тут поделаешь, нет у меня и ясности. Есть лишь этот страшный и удивительный мир, мир кошмарных снов и счастливых пробуждений, с дремлющими на террасах безразличными стариками, черными мотоциклистами и восьмилетними мальчиками, умирающими от пуль на школьной дорожке. И с нахальными девицами, которые разворачивают всю эту махину при помощи одного лишь своего ослиного упрямства – столь же глупого, сколь и непримиримого. Какая уж тут ясность, дорогие мои.

Subscribe

  • Вздохи скрипки

    Шауль Черниховский Вздохи скрипки На реках Бавеля, привольно текущих, Мы плакали, голы и сиры, На скорбные ветви, под скорбные кущи, Повесив…

  • Плачут сгорбленные ивы...

    К первому жгучему хамсину весны - грустный Черниховский - напоминанием о близкой осени. ШАУЛЬ ЧЕРНИХОВСКИЙ Плачут сгорбленные ивы над рекою. Ждут…

  • Поэт Катастрофы

    Ицхак Кацнельсон родился в июле 1886 года в белорусском местечке недалеко от Гродно, но рос, учился и работал в Лодзи – одном из важнейших культурных…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments