July 5th, 2021

foto

Повесть о ненависти и тьме - 2

Продолжение 5-серийного мини-доку-сериала о покойном писателе Амосе Клаузнере-Озе и социально-психопатическом типе, ярким представителем коего он был в течение всей своей жизни.

Серия №2 (начало здесь)

II
Сначала – чтобы уже не возвращаться к этому вопросу – о том, как написано, то есть о качестве прозы. За десять-двенадцать лет, прошедших с романа «Познать женщину» до автобиографического кирпича, писатель заметно постарел, а с ним постарела и его вторичность. А может, Оз просто решил, что жанр детских и подростковых воспоминаний не терпит подделки «под Камю». Что Марсель Пруст с его прогулками и бисквитами окажется тут более кстати. Решил – и тут же уверенной рукой сбацал нам Пруста. Получилась некая забавная комбинация, которую можно назвать «Пруст Оза» – или, одним словом, «прустоза», по аналогии с «глюкозой». Вернее, с «целлюлозой» – так ближе к бумажной книге.

Отличительные признаки прустозы: длиннющие предложения на полстраницы, чья структура примерно такова: «Запах бисквита напомнил мне не А, Б, В, Г, Д, Е, Ж и З, а вовсе даже И, К, Л, М, Н, О, П, Р, С и Т», где под А, Б, В, Г, Д, Е, Ж, З я обозначил подробнейшее описание того, о чем Амосу НЕ напомнил запах бисквита, а под И, К, Л, М, Н, О, П, Р, С, Т – не менее подробное описание того, о чем этот чертов бисквит как раз таки ДА напомнил. Подставьте вместо А что-нибудь типа «абсолютно неуместную в нашем квартале рыхлую, в вязаной кофте, продавщицу варенья, которым, видимо, торговали крестьянки на городском рынке Ровно, куда мама и ее подруги забегали по дороге из гимназии Тарбут», вместо Б что-нибудь вроде «бедную девочку с большими глазами, похожую на…» – так уж и быть, остановлюсь на полуслове, не стану вас мучить. Просто представьте, что вместо каждой А, Б – и так далее – стоит сложноподчиненное предложение на две-три строки, а в сумме эта конструкция занимает хорошо если всего пятнадцать, а не двадцать пять строчек.

При этом вся информация про торговок и большие девичьи глаза является абсолютно излишней, то есть не имеет ровно никакого отношения к фабуле и вводится в текст прустозы исключительно ради перевода целлюлозы. И так – страница за страницей, глава за главой. Создается впечатление, что, начав свою соловьиную трель, автор настолько заслушивается ее неимоверной красой, что никак не может завершить тираду – и длит ее, и длит ее, и длит… – пока читатель, плюнув от досады, не перепрыгивает прямиком к последним словам фразы, уже зная по предыдущему опыту, что ничего при этом не упустил.

Пруст путешествовал к Свану и к Германтам? Нет, проблем – прустоза ведет нас из одного иерусалимского квартала в другой, из дома в школу, из школы в аптеку. Ведет, опять же, самым подробнейшим образом – шаг за шагом, метр за метром, страница за страницей, глава за главой, навешивая по дороге на уши читателя липкую лапшу никому не нужных мелких и скучных деталей: названия улиц, имена лавочников, номера автобусов и описания витрин попутных магазинов. Зачем? Кому это может быть интересно в таких промышленных объемах? А уж если автор открывает альбом фотографий – тут и вовсе караул. Будьте уверены: вас ни за что не выпустят на волю, пока самым обстоятельным образом не опишут стул, на котором сидит она, столик, на который опирается он, прически, покрой одежды, форму башмаков, качество изображения (размыто не так, а эдак) и выражение лиц (не А, Б и В, а Г, Д, Е и, возможно, даже Ж). Так и ждешь, что прустоза вот-вот поскребет еще и картон снимка, дабы сообщить миру о свойствах данного материала и способах его производства.

Особенно жаль ивритского читателя: ему приходится еще и гадать о смысле написанных ивритскими буквами русских слов, которыми Оз обильно уснащает не только прямую речь персонажей, но и занудные авторские описания. При этом ясно, что писатель и сам не очень-то понимает, о чем идет речь. Так «чердак» становится у него «чем-то вроде антресолей», к польскому офицеру обращаются «пани полковник», а желая назвать по-русски красного начальника, автор выбирает из списка синонимов русского слова «вождь, лидер» совсем уже анекдотичное «поводырь». Получается примерно так: «Товарищ поводырь, не надо меня расстреливать!»
И опять тот же вопрос: зачем? Кому нужны эти «площадка», «калитка», «кучер» и «черный ход»? Добро бы в иврите не было аналогов, а то ведь есть, и довольно точные...

Эту общую избыточность книги дополняет еще и поразительная забывчивость автора. Он раз за разом повторяет уже прозвучавшие сравнения и пояснения, причем временами совсем недавние, сделанные пять-десять страниц тому назад. Такое впечатление, что к концу своих бесконечных трелей соловей начисто забывает их содержание. Я готов объяснить эти провалы в памяти безразмерной длиной трели, а не прогрессирующей сенильностью птичьего мозга. Но куда в таком случае смотрели редакторы этой «гениальной» прустозы? Не иначе, делали свою работу, скромно потупившись: в самом деле, кто осмелится поправлять классика? Этак недолго и должность потерять.

Впрочем, кое-какая тень сомнения в собственной гениальности, видимо, посещала классика, хотя и быстро таяла в лучах юпитеров на церемонии вручения очередной премии (возможно, именно необходимостью постоянной защиты от этой назойливой тени он и обязан своему из ряда вон выходящему стремлению к славе). К такому выводу можно прийти по одной из начальных глав книги, где Амос Оз милостиво объясняет, каким должен быть «правильный» читатель его бессмертных творений. Ох... Вообще говоря, звучащие в этой главе утверждения автора не несут в себе ничего нового. Если отшелушить уйму лишних слов и витиеватого кружения вокруг сути, то приходишь к довольно банальной формулировке о том, что главное в любой книге – не история взаимоотношений автора с текстом, а контакт текста с читателем.

Что ж, так оно и есть, как же иначе? Вот только зачем было оборачивать эту непреложную истину, на которую вполне хватило бы одного абзаца, в целую главу нелепо-высокомерной нотации, то и дело срывающуюся в инфантильную перебранку с воображаемым соседом по песочнице? Оз как будто заранее оскорблен неблагоприятной реакцией читателя, а потому раздраженно бранит потенциального обидчика, объявляя его «плохим» и «неправильным» и тем самым отвечая на «обиду», которая еще не нанесена! Эта глава – одна из немногих, где за строчками сквозят настоящие неподдельные чувства: гнев, обида, злоба, желание уязвить. Жаль только, все они – из категории мелких, «неправильных», как будто выражены «плохим» и «неправильным» писателем…

В этом смысле мы с Озом и его текстом образовали идеальную триаду, в которой все компоненты можно назвать «неправильными». Неправильным был текст, не превратившийся в явление настоящей литературы, но претендующий на это всеми фибрами своих избыточных строк. Неправильным был писатель Амос Оз, так и не ставший настоящим мастером, но претендующий на это всеми медалями своих бессчетных призов. Неправильным (в терминах вышеописанной квалификации) был читатель (то есть я), который заведомо взялся за книгу с единственной, но «неправильной» – то есть антропологической, а не литературной – целью: разобраться не в тексте, а в личности его автора. Поистине мы стоили друг друга – все трое.

продолжение следует...