July 4th, 2021

foto

Повесть о ненависти и тьме - 1

Я начинаю здесь публикацию 5-серийного мини-доку-сериала о покойном писателе Амосе Клаузнере-Озе и социально-психопатическом типе, ярким представителем коего он был в течение всей своей жизни. Итак -

ПОВЕСТЬ О НЕНАВИСТИ И ТЬМЕ, серия №1

I
За чтение прозы на иврите я взялся лишь в десятилетнем возрасте своей второй, израильской жизни. В предыдущей, российской, это случилось на шесть лет раньше – тогда, видимо, я начинал с бессмертного триллера «Маша и медведь». Зато здесь первой купленной (по совету девушки-продавщицы) и прочитанной мною ивритской книгой стала более-менее взрослая повесть Йонатана Гефена «Дорогая женщина» – о семье Даянов. Как и предсказывала продавщица, одолеть безыскусный лексикон Гефена не составило большого труда. Но в то же время и гордиться было особо нечем, поскольку засчитать эту газетную жвачку за настоящую прозу я не мог даже в очень большом приближении. Тратить вслепую еще несколько десятков шекелей не хотелось, и я обратился за советом к сослуживцам. Те недоуменно пожимали плечами, ибо не читали ничего, кроме тех-описаний и инструкций по эксплуатации. То ли с пятой, то ли с шестой попытки мне удалось получить неуверенный кивок, а вслед за ним и книгу под названием «Черный ящик». Так я впервые познакомился с писаниями Амоса Оза.

Книга мне не понравилась, хотя приступал я к чтению, исполненный самых благих патриотических намерений восславить литературу еврейского отечества. Увы, радоваться было нечему. Бросалась в глаза вторичность подхода, манеры, месседжа. В то время Оз интенсивно подделывался под Альбера Камю – без сомнения, весьма органичного для мрачной европейской атмосферы середины ХХ века, но абсолютно неуместного здесь, в живописном, многоцветном, жизнелюбивом бурлении израильских рынков, пляжей, кафе и коротких, не слишком кровопролитных войн.

И ладно бы только это. Я охотно сделал бы скидку на молодость современной израильской литературы: известно, что долгоиграющим культурным явлениям требуется время для осознания и утверждения собственной самобытности. Разве Пушкин и Толстой не вторичны по отношению к Байрону и Гете, Стендалю и Флоберу? Но Озу не хватало еще и главного: глубины. Прочитанный мною роман страдал от унылой поверхностности. По его скучному в своей нарочитой обыденности и в то же время лишенному внутренней логики, а потому мертворожденному сюжету расхаживали почти карикатурные персонажи без вкуса, цвета и запаха – и это в реальности Страны, которую переполняют такие разные вкусы и оттенки! Глубины не было, зато была претензия на нее, и это отталкивало дополнительно.

Когда я возвращал книгу хозяину, тот махнул рукой:
«Оставь себе! Лажа какая-то. Я бросил на середине».
«Зачем же покупал?»
«Покупал? Что я – дурак? – удивился он. – Подарили. Есть у меня армейский друг, профессор литературы. Говорит, Амос Оз – это наш главный гений, скоро Нобеля получит».

Нобель? Профессор? Главный гений? Эти громкие слова заставили меня усомниться в своих оценках – возможно, чересчур поспешных. Пришлось достать и прочитать еще два романа Оза: расхваленный критиками «Мой Михаэль» (в переводе на русский) и «Познать женщину» (в ивритском оригинале). Бог свидетель, мне очень хотелось изменить свое первоначальное мнение, приведя его хотя бы в частичное соответствие с профессорским. Но, к великому сожалению, я остался в еще большем недоумении. Нет, говорить нечего: Амос Оз знал толк в ремесле. Умел построить фразу. Обладал некоторым чувством юмора – как правило, недоброго, когда после усмешки остается неприятный осадок. Мог к месту припомнить и рассказать анекдот. То есть, конечно, не был полной бездарностью.

Но и назвать его хорошим писателем я тоже не мог. Причем, по тем же причинам, которые выявились еще при первом знакомстве: поверхностность, претензия, вторичность, уныло-бесцветный взгляд на вещи. Тут ведь в чем дело. Плохой живописец может набросать на холст самые яркие краски, но все равно получается тускло. Зато настоящий художник добивается яркости и с умеренными цветами. Потому что секрет искусства заключается в сочетании, в связи между красками, линиями, словами, идеями, вещами, явлениями. Видишь и изображаешь такую связь – получаешь яркий, оригинальный результат. Не видишь – то есть не обладаешь достаточной глубиной зрения – получаешь банальную тусклятину-тухлятину. Писания Амоса Оза были бесповоротно тусклы.

Придя к этому выводу, я надолго расстался с его творчеством. С творчеством – но не с шумом, который этот писатель производил на общественно-политической арене. Возможно, Оз не обладал глубиной и зоркостью художественного взгляда, зато прекрасно различал значение связи между литературным успехом и мощью пиар-кампаний. Количеству премий и призов, которые перечислены в его краткой биографической справке, мог бы позавидовать даже такой заядлый любитель наград как Л.И. Брежнев.

Рыцарь Ордена Почетного Легиона, кавалер французского ордена «Искусств и Литературы», обладатель испанского ордена «Гражданских заслуг», почетный доктор Института Вейцмана, а также университетов Тель-Авива и Антверпена, лауреат премий имени Франца Кафки, Хаима-Нахмана Бялика, Йосефа-Хаима Бреннера, Дэна Дэйвида (меценат и филантроп), Приза Ньюмана (дается в основном китайцам, но если Амос Оз очень просит, то почему бы не дать), Мордехая Бернштейна (покойный богач, завещавший одаривать деньгами бедных ивритских литераторов), Зигфрида Ленца (немецкий писатель), Зигфрида Унзельда (немецкий издатель), Иоганна Вольфганга фон Гете (немецкий классик), принца Астурийского (хоть он и не немец даже), Стефана Гейма (он же Хельмут Флиг, немецкий еврей), Генриха Гейне (он же Гейне Генрих, тоже еврей и тоже немецкий), Авраама Гейгера (прогрессивный немецкий раввин), Премии Мира немецких книготорговцев (у них даже мир – свой), ярмарки в Торонто (книжной, хотя и не немецкой), правительства Каталонии (для разнообразия, а то тут сплошь немцы), Горы Сиона (она же Маунт Цион, за немецким писательством пока не замечена)… – и так далее, и тому подобное, включая другие призы, кресты, «Ясные поляны» и даже премию под многообещающим названием «Фемина» (уж не от немецкой ли порноиндустрии?).

Как хотите, но подобный роскошный иконостас не возникает сам по себе. Процесс присуждения литературных премий самым критическим образом зависит прежде всего от лоббирования, затем – от лоббирования и, наконец, от лоббирования. Чтобы набрать столько всего, недостаточно прибегнуть к услугам агентов или крупных пиар-фирм – нужно много и плодотворно шустрить самому: завязывать знакомства и навязываться в гости, ходить на коктейли и плавать на яхтах, обещать что-то взамен и давать что-то вперед, подлизываться к влиятельным персонам и вылизывать сами понимаете что.

Далеко не все на такое способны: писатели, как правило, люди замкнутые, некоммуникабельные. К примеру, весьма неплохой романист Меир Шалев удостоился всего лишь четырех относительно скромных премий, причем, одна из них – от Союза израильских энтомологов (не иначе как прибил книгой муху). Шалев – четыре, а Оз – десятки! О чем это говорит? Ну конечно, отнюдь не о разнице в классе и в таланте: напротив, как прозаик Шалев куда талантливей Оза. Говорит, скорее, о непомерном, чудовищном, неутолимом честолюбии второго – примерно таком же, каким страдал лишь покойный Шимон Перес в свои самые сенильные годы. В этом длиннющем списке литературных наград не хватало разве что главного алмаза – Нобелевки, но, судя по регулярным газетным сообщениям, Амос Оз интенсивно работал и в этом направлении. Работал, но не успел – умер раньше.

Ну и ладно, бывает. Как у нас говорится, «умер-шмумер – лишь бы был здоров…» А со здоровьем у покойного все обстояло лучше некуда. Правда, премий он уже не получал – из могилы шустрить трудновато – но статус Главного Гения сохранял неколебимо. Пока внезапно, два года спустя после похорон, не разразился неприятнейший скандал – причем, с самого невыгодного на сегодняшний день направления – со стороны фемины (только не немецко-порнографической, а самой что ни на есть семейной). Младшая дочь Амоса Оза – тоже писательница, хотя еще и не признанная гениальной, но уже плотно приставленная к литературной кормушке (как, впрочем, и другие отпрыски классика), опубликовала книгу разоблачений с многозначительным названием «То, что кроется под видом любви», где утверждалось, что писатель-гуманист жестоко издевался над нею, начиная с ранних детских лет и до самой своей смерти в декабре 2018-го.
«Это было не столько минутной потерей самообладания или эпизодической пощечиной тут и там, – пишет Галия Оз, – сколько реальной повседневностью садистских издевательств. Преступлением являлся сам факт моего существования, поэтому и наказаниям не было конца. Ему непременно хотелось сломать меня…»

Как водится, мнения после этого разделились. Многие из читающей и не читающей публики, пожав плечами, заявили, что от крайне левого радикала, члена общественного совета людоедской антиизраильской группировки «Бецелем», а также духовного вождя и спонсора примерно всех антисионистских организаций Страны, иного и ожидать не приходится. Они, мол, не удивятся, даже когда выяснится, что Амос Оз поедал на завтрак еврейских детей. Другие – поклонники и соратники писателя – с пеной у рта кричали, что Галия Оз лжет. Третьи – самые прогрессивные – смущенно замечали, что недоверие к данной конкретной фемине может подорвать жизненно важные усилия феминистских организаций, включая крестовый поход священного Ордена MeToo.

Я не отношу себя ни к одной из трех вышеупомянутых групп, так что взяться за тяжкий кирпич под названием «Повесть о любви и тьме» меня побудило чисто антропологическое любопытство. В самом деле, каким образом из хорошо воспитанного еврейского мальчика, выросшего в суперинтеллигентной семье в окружении пылких сторонников Жаботинского и Бегина, получился не только один из самых рьяных ненавистников сионизма и Израиля, лучший друг левых фашиствующих антисемитов, но еще и – если верить его же дочери – тиран-психопат, втайне терроризирующий собственных детей? Почему невинное дитя, живущее в любви, ласке и уважении, вдруг превращается в чудовище? Разве поиск ответа на этот вопрос не стоит затрат времени и труда?

Конечно, я знал, что кирпич переведен на русский, но когда ставишь перед собой задачу почувствовать личность автора, нужно вслушаться в его оригинальную интонацию, разглядеть его отношение, выраженное в выборе тех или иных слов, держать его если не за кадык, то хотя бы за запястье в том районе, где прощупывается пульс. Поэтому требовалось всматриваться именно в оригинал. Мне предстояло одолеть 600 страниц убористого ивритского текста – это примерно 900-1000 в русском аналоге (авторские листы ивритского текста считаются в соотношении 3/5 к русским), но овчинка стоила выделки.

продолжение следует...