alekstarn (alekstarn) wrote,
alekstarn
alekstarn

Categories:

Вечности нужна правда (4)

(окончание, начало здесь)

В ночь на 1-ое октября 1917 года Зихрон Яаков был окружен турецкими войсками. По неудивительному совпадению, это произошло как раз во время общего собрания НИЛИ, то есть в ловушке оказались почти все активные члены организации. Мне приходилось слышать утверждения, что турки получили наводку от Хашомера и даже что будто бы «хашомеры» стояли в оцеплении. Первое кажется мне вполне вероятным: вплоть до этого дня Хашомер поддерживал видимость близкого контакта с НИЛИ и был в курсе многих ее секретов. Кстати, связной между двумя организациями была некая Рахель Янаит – закадычная подруга Мани Вильбушевич, а в будущем – жена одного из лидеров социалистов от Поалей Цион до МАПАЙ, Второго президента Израиля Ицхака Бен-Цви. Это ее я имел в виду выше, когда упоминал президентскую спальню. Впрочем, как уже отмечалось, донос мог поступить откуда угодно – хоть из самого Зихрона. К этому времени атмосфера во всём ишуве сочилась предательством и страхом.

А вот предположение об участии «хашомеров» в оцеплении выглядит весьма сомнительным – прежде всего потому, что турецкие армейские и полицейские начальники обычно не прибегали к помощи еврейских милиций. Арабов и бедуинов привлекали сплошь и рядом, а вот евреев избегали. Говорят, что, якобы, «хашомеров» привлекли потому, что они знали в округе все тропки (поскольку некогда охраняли Зихрон). Но точно то же самое можно сказать и о соседних бедуинах или арабах…

Зато по поводу последующей погони за оставшимися на свободе членами НИЛИ никакого спора нет, эти факты не отрицаются никем – даже самыми ангажированными авторами. Хватали и арестовывали подпольщиков их же братья-евреи, причем совсем необязательно «хашомеры», а свои же соседи-мошавники. На этот счет туркам не пришлось беспокоиться: тех, кто избежал ареста в Зихроне, доставляли в полицию их же соплеменники, соседи по мошаве.

Но последующие рассказчики и, уж конечно, известные своей из ряда вон выходящей правдивостью официальные мапайные историки сделали все, чтобы возложить вину за провал на самих членов НИЛИ. Утверждается, что первой ласточкой стал - простите за избыток орнитологии – голубь. Действительно, 4-го сентября почтовая голубка, отправленная из Атлита в Египет, решила передохнуть в крайне неподходящем для этого месте – во дворе полицейского мюрида Кейсарии. Там обратили внимание на прикрепленную к ее лапке записку – вот вам и провал. Но, помилуйте, какой же провал, если турки так и не смогли расшифровать послание? Ну, голубь, ну письмо, но почему непременно от НИЛИ? Автором (или адресатом) записки мог быть кто угодно, хоть Хашомер, хоть англичане, хоть Хаим Вейцман, хоть Ромео, тоскующий по своей Джульетте.
- А! – многозначительно восклицают в ответ приверженцы теории «первой ласточки». – Турки и в самом деле не знали, кому, от кого и зачем. Но они на-сто-ро-жи-лись…

Ну, ежели насторожились, тогда ладно, поверим. Но вот в версию о тотальном предательстве Неемана Белкинда, на которую и делается основной упор, поверить особенно трудно. Давайте рассмотрим ее по порядку.
17 сентября в Зихрон пришло известие о том, что Нееман схвачен при попытке перебежать к англичанам и сидит в турецкой тюрьме.
Белкинд давно уже упрашивал Сару и Йосефа переправить его в Порт Саид для встречи с Аароном. Эта просьба была, прежде всего, продиктована его страстным желанием прояснить судьбу Авшалома Файнберга – двоюродного брата и ближайшего друга Неемана.

Я уже говорил о том, что мошавники-«гидеоны» не слишком доверяли своему новому командиру Йосефу Лишанскому. «Свой среди чужих, чужой среди своих» - сказано словно специально про эту трагическую фигуру. Конечно, он не мог заменить Авшалома – да и кто смог бы? А его уклончивые ответы по поводу судьбы Файнберга способствовали возникновению самых диких фантазий, которые в конце концов вылились в прямой навет. Еще при жизни Лишанского многие члены НИЛИ вполголоса высказывали подозрение, будто именно он убил Авшалома в пустыне. А уж после его смерти, когда подспудное чувство вины вынудило людей ишува мазать дегтем все, что связано с именем НИЛИ, эти подозрения быстро превратились в уверенность.

Сначала утверждали, что главным мотивом убийства было то, что Авшалом и Йосеф не поделили Сару Ааронсон. Затем, когда выяснилось, что, до рокового похода в Негев, Йосеф видел Сару всего один раз, да и то мельком, была выдвинута другая версия: Лишанский, мол, стремился захватить лидерство в партии, а Авшалом стоял на его пути. Эта гадость господствовала во всех мапайных статьях и монографиях аж до 1967 года, когда после Шестидневной войны открылась наконец возможность осмотреть территорию предполагаемой гибели Авшалома Файнберга. Майор Шломо Бен-Элькана нашел останки Авшалома в точности на том самом месте, где они и должны были находиться согласно рассказу Лишанского. Бен-Элькана отправился к старикам местного бедуинского племени, и несколько мелких банкнот быстро освежили их память. Рассказ бедуинов полностью соответствовал словам Йосефа Лишанского. Лишь так удалось – да и то лишь весьма частично – очистить от клеветы память об этом герое…

Но вернемся к Нееману Белкинду и к порции клеветы, выпавшей на его долю. Турки умели пытать, и было бы совсем неудивительно, если бы Белкинд выложил им все, что знал. Но в том-то и дело, что причин пытать Неемана у них не было: человека задержали всего лишь за пребывание в недозволенном районе без надлежащих документов. Известный, никем не оспариваемый факт заключается в том, что Неемана освободили вскоре после поимки. Тогда как же, скажите на милость, он выдал всю организацию? На этот счет есть разные мнения.

В монографии 1954 года издания (под редакцией проф. Бенциона Динура) я нашел следующую мульку, рассказанную, впрочем, на полном серьезе. Якобы, Белкинда и впрямь собирались освободить, и родственники по его просьбе прислали ему одежду. А в кармане одежды, по причине беспечности оных родственников содержался блокнот. А в блокноте – полный список членов НИЛИ вкупе с рапортами о расположении турецких частей и прочая сверхсекретная информация. Вот ведь какие невнимательные родственники! Дело, напомню, происходило не в каком-нибудь январе, когда посылали бы зимнюю громоздкую одежду, в карманах которой и впрямь можно чего-то не заметить, а эрец-исраэльским летом, в жарком сентябре, в разгар хамсинов…

К чести профессоров истории, в более современных источниках эта версия уже не встречается. Там скользкий вопрос с промежуточным освобождением Неемана Белкинда либо не упоминается вовсе (мол, раскололся и все тут), либо объясняется его склонностью к выпивке. Мол, едва выйдя из камеры, парень немедленно надрался до чертиков и спьяну стал вербовать турецкого офицера. Гм… полноте, да можно ли поверить в такое? Два года человек бухал напропалую со всем офицерским составом расквартированного в Ришоне батальонного штаба турецкой армии и ни разу не прокололся. А тут, натерпевшись страху во время ареста и не успев нарадоваться чудесному спасению, вдруг, с бухты-барахты пустился во все тяжкие? Как-то не вытанцовывается.

Куда логичнее объяснить историю с Нееманом Белкиндом и его кратковременным выходом на свободу совсем по-другому. Был арест с заключением в камеру за незаконное шатание в неположенном месте. Был небрежный допрос, потому как - о чем же допрашивать человека с такого рода проступком? Посадить, пока родственники не выкупят, и дело с концом. Было освобождение после получения традиционного бакшиша. И, видимо, уже на этом этапе появился блокнот или какая-то другая информация – только вот источником ее были отнюдь не «беспечные родственники», а кто-то другой, не в пример более внимательный и хорошо информированный. Вот тут-то за Неемана и взялись по-настоящему, и он, конечно, заговорил, как заговорил бы на его месте любой нормальный человек с нормальным болевым порогом. Это уже выглядит куда правдоподобней, не так ли?

В общем, беря в кольцо Зихрон Яаков вечером первого дня Суккота, турки уже знали о НИЛИ практически всё, причем вовсе не обязательно от Белкинда (к примеру, Нееман никак не мог знать о том, что собрание назначено именно на 1-ое октября, ибо был арестован намного раньше). Выйти за пределы оцепления не удалось никому, кроме Йосефа Лишанского. Первые допросы арестованных происходили тут же, в Зихроне; их главной целью как раз и было выяснение местонахождения беглеца.

Сара Ааронсон застрелилась 5-го октября, не дожидаясь, пока ее начнут пытать. Неизвестно, как ей удалось спрятать пистолет; согласно одному из свидетельств, она заранее выяснила, куда нужно стрелять, чтобы покончить с жизнью без дополнительных мучений. По-видимому, ей посоветовали выстрелить в рот. Пистолетик, очевидно, был маленький, дамский. Пулька застряла в позвоночнике, и, прежде чем умереть, женщина страшно мучилась еще целых четыре дня. В предсмертном письме Сара, среди прочего, написала, что из разговора следователей во время допроса она выяснила имена, по крайней мере, трех доносчиков – из Зихрона и из Хадеры. Конечно, их было намного больше: к концу Первой мировой войны ишув насчитывал 56 тысяч еврейских братьев и сестер. 56 тысяч доносчиков.

Не знаю, дошло ли ее письмо до старшего брата. Забегая вперед, скажу, что Аарон Ааронсон погиб в авиакатастрофе во время перелета из Лондона в Париж в середине мая 1919 года, не дотянув нескольких дней до своего 43-летия. В уже упомянутой мной монографии его гибель названа «таинственной». Что ж, не стану спорить с профессором истории. Аэроплан и в самом деле бесследно исчез в водах Ла Манша, а вместе с ним – один из самых выдающихся сынов Израиля в новой его истории.

А что же Йосеф Лишанский? О, это самая поганая часть рассказа. Тем, кто хочет сохранить веру в человечество, лучше прекратить читать прямо на этой фразе. Я серьезно. Щелкните мышкой по какому-нибудь другому экрану – желательно, с котиками. Пушистые котики хорошо успокаивают нервы.

Вы еще здесь? Ну, тогда пеняйте на себя, я предупреждал.
Проказница-судьба привела Лишанского в окрестности Каркура как раз в тот момент, когда мимо этой мошавы проезжала повозка с ветеранами (вернее – бери выше! - членами Исполнительного комитета) Хашомера, бывшими хорошими приятелями, чтоб не сказать «братьями» Йосефа – Цви Надавом и Шмуэлем Хефтером. С ними были попутчики – еврейский офицер турецкой армии Пинхас Риклис и его девушка. Выйдя на дорогу, Йосеф попросил о помощи: укрыть его где-нибудь в надежном месте, чтобы немного переждать до того момента, когда можно будет пересечь границу.

Надав и Хефтер немало смутились. На первый взгляд, причина их смущения была ясна: к тому моменту Лишанского разыскивал, без преувеличения, весь ишув. Весь ишув мечтал как можно скорее сдать его живым или мертвым в руки турецкой полиции и тем самым избавить себя от дальнейших репрессий. Имеет ли смысл оказывать помощь такому человеку? Но, с другой стороны, как отказать? Йосеф ни за что не примет отказа, начнутся упреки, угрозы. «Хашомеры» с полным на то основанием предполагали, что Лишанский вооружен (так оно, кстати, и было). По старой памяти они помнили его как прекрасного бойца и не хотели рисковать, затевая перестрелку. Поэтому они решили, что будет безопасней подвезти его в какое-нибудь относительно безлюдное место и уже там попробовать договориться. Или просто застрелить вражину, улучив удобный момент.

Но это всё – только на первый взгляд. Потому что, кроме офицера и его девушки, телега везла контрабандное оружие и еще кое-что. И это кое-что имело непосредственное отношение к НИЛИ, то есть к Йосефу Лишанскому. Непосредственное и, прямо скажем, весьма и весьма деликатное.

Дело в том, что последняя партия денежной помощи прибыла в Страну незадолго до ареста Белкинда. Прибыла и, как обычно, была немедленно переправлена Лишанским в распоряжение Дизенгофа, а точнее – казначея Комитета ишува Эфраима Блуменфельда. Когда стало известно об аресте, Дизенгоф и его коллеги не на шутку перепугались и решили как можно скорее избавиться от денег, то есть вернуть их в НИЛИ взамен выданных расписок, которые могли в будущем скомпрометировать Комитет, сделать его соучастником преступлений «отщепенцев». Блуменфельд немедленно связался с Ицхаком Розенбергом (помните? – тот самый «хашомер» и мухтар Хайфской общины, которого прочили на место Лишанского) и потребовал исполнить решение Комитета.

Дальше - хуже. Хашомер охотно забрал деньги (50 тысяч франков английскими золотыми монетами), но и не подумал возвращать их кому бы то ни было. Кстати, о чем это говорит? На мой взгляд, только об одном: Хашомер еще ДО осады Зихрона турками точно знал, что НИЛИ обречена, а потому, присваивая деньги, «хашомеры» не рискуют ровным счетом ничем: ведь мертвые не приходят взыскать должок. Вы спрашиваете, откуда Исполком Хашомера мог точно знать такие вещи? Вот и я задаю себе тот же самый вопрос. И, как мне кажется, наиболее вероятный ответ на него ясен вполне. На иврите эта некрасивая ситуация описывается красивой поговоркой «арагта вегам йарашта» (не только убил, но еще и унаследовал)…

Вот их-то, эти кровавые 50 тысяч, надежно упрятанные вместе с оружием на дне телеги, и везли члены Исполкома Хашомера Цви Надав и Шмуэль Хефтер, когда навстречу им вышел на дорогу ограбленный, преданный, но - вот ведь досада! - живой Йосеф Лишанский. Бывает же такое… Согласитесь, трудно было не смутиться. Так или иначе, поднимать шум они не могли в принципе. Лихорадочно соображая, как поступить, Надав и Хефтер продолжили путь дальше на север. В окрестностях Вади Ара «хашомеры» сказали Лишанскому, что проезд через арабские деревни опасен, поэтому желательно, чтобы он обошел их вокруг и присоединился к повозке севернее. Мы, мол, тебя там подождем, не сомневайся. Но Йосеф отказался покинуть компанию.

Возле Тель-Адашим его уговорили-таки сойти с повозки под тем предлогом, что «хашомерам» надо на короткое время заехать в мошаву. Но, как видно, «короткое время» затянулось, поэтому Лишанский, устав ждать, заявился в Тель-Адашим самолично. Его появление вызвало панику. Мошавники стали обвинять «хашомеров» в том, что те поставили поселение под угрозу, Надав и Хефтер оправдывались, беспредельно уставший Лишанский дремал во дворе. Наконец было решено запросить старших товарищей.

4-го октября в Явниэле состоялось специальное заседание Исполкома Хашомера. На повестке дня стоял небогатый выбор: убить Лишанского немедленно, либо пока подождать. Решающим оказалось мнение члена правящего триумвирата организации Исраэля Гилъади в пользу второго варианта. По-видимому, сказались старые сантименты – как-никак, слишком много было пройдено вместе. Дружба, братство и прочая муть. А может, комитетчикам просто не хватило решительности Мани Вильбушевич – уж она-то в подобных ситуациях не колебалась. Пока же Гилъади предложил перевести беглеца в отдаленную мошаву Хамара, к востоку от нынешней Кфар Гилъади, извините за тавтологию (ничего не поделаешь: города и площади всегда получают имена победителей).

Пока судили-рядили, к воротам Тель-Адашим прибыли всадники из Зихрона. Тамошние законопослушные евреи прослышали (интересно, как?), что Лишанского прячут в этом районе и требовали выдать им беглеца для последующей передачи его властям. Но «хашомеры» в Тель-Адашим ждали резолюции из Явниэля и не впустили «зихронов» к себе: мол, ничего не знаем, никого не видели, отстаньте, а не то начнем стрелять. Всадники неохотно подчинились, пообещав вернуться с турецкой полицией.

Цви Надав повез Лишанского в Хамару. По дороге он без обиняков посоветовал Лишанскому застрелиться самому, но эгоистичный беглец не отреагировал. «Хашомерам» Хамары было приказано не спускать с Йосефа глаз, чтобы не сбежал. И, если что, – стрелять на поражение. В открытый конфликт с ним пока не вступали (неужели боялись?), так что деньги и оружие, которые Лишанский имел при себе, так и остались в его распоряжении. Но судьба его, конечно же, была предрешена еще в тот момент, когда он вышел навстречу повозке «хашомеров».
«Мы знали, - рассказывал позднее член Исполкома Йосеф Нахмани, - что евреи вот-вот проведают о местонахождении Лишанского, и потому решили убить его».

Еще раз обращаю ваше внимание на это умопомрачительное «евреи вот-вот проведают»: всеобщую охоту на Йосефа вели не столько турки, сколько свои же. «Хашомеры», которые не застрелили его сразу, поступили так исключительно по причине собственной трусости и нерешительности, а вовсе не из желания укрыть беглеца. Ясно, что организация не могла позволить ему уйти живым. И дело тут даже не в том, что Йосеф мог что-то рассказать туркам. В конце концов, чье-то членство в Хашомере не было и не могло быть тайной: как-никак, «хашомеры» не сидели в подполье, а совершенно открыто и легально охраняли мошавы, их имена были широко известны. Секретом являлись разве что политические планы Исполкома и расположение оружейных схронов. Но этих двух вещей бывший даже не член, а «кандидат» двухлетней давности просто не мог знать. Настоящей причиной были, по-видимому, те краденые 50 тысяч франков, которые Хашомер должен был вернуть, но не вернул в НИЛИ, то есть тому же Йосефу Лишанскому. У мертвого не спросишь, действительно ли он получил эти деньги.

Когда Лишанский проигнорировал повторные намеки о желательности самоубийства, ему сообщили, что приказано перевести его в более надежное укрытие. Исполнить казнь поручили двум «хашомерам». Об именах палачей история обычно умалчивает – по этой причине я, к сожалению, не могу привести их здесь. Возможно, потом они стали министрами, депутатами Кнессета или как минимум высокопоставленными чиновниками, как тот же Нахмани, директорствовавший впоследствии в Керен Кайемет. А как же иначе – всем членам Хашомера была уготована хорошая карьера.

По плану предполагалось, что эти двое застрелят Лишанского в укромном месте по дороге в Метулу, где через некоторое время труп должны были обнаружить другие «хашомеры», будто бы случайно проезжавшие мимо в компании арабского полицейского. Но замысел убийц сорвался в самом начале: будущие министры смогли лишь ранить Лишанского в плечо. Как видно, он и в самом деле был неплохим бойцом. Помогло и прекрасное знание местности: как уже говорилось, Йосеф вырос в Метуле. Так или иначе, ему удалось уйти.

В панике «хашомеры» бросились в полицию: они не сомневались, что там уже лежат доносы об оказанной Лишанскому помощи. Мертвый, он стал бы достаточным оправданием, но теперь, в отсутствие трупа, их, чего доброго, действительно могли заподозрить в желании спасти товарища. Поэтому Надав и Хефтер побежали доносить на самих себя: мол, встретили преступника на дороге, испугались, довезли до конца Вади Ара, а там он соскочил с телеги и скрылся. Было бы логично предложить отважным борцам за независимость еще и выпороть себя самостоятельно, но эту работу трудолюбивые турки взяли на себя.

Йосеф еще какое-то время скрывался, но, говоря объективно, у него было очень мало шансов спастись в обстановке повсеместной вражды и доносительства. Тем не менее, он не сдавался до самого конца и ухитрился едва ли не добраться до англичан. В итоге, его схватили лишь 20-го октября в районе деревни Наби Рубин (возле устья ручья Сорек), когда Лишанский пытался забрать верблюда у бедуинского пастуха. Возможно, будь у него обе руки здоровыми, он справился бы и с этим.

О поведении Йосефа во время следствия есть много фантазий. Именно фантазий, поскольку трудно уверенно говорить об этом, не имея практически никаких документальных свидетельств, кроме, разве что, воспоминаний доктора Моше Ноймана, другого узника НИЛИ, который сидел с Лишанским в одной камере в Дамаске. По его словам, на вопрос о том, к какой организации он принадлежит, Лишанский назвал Хашомер. В дальнейшем это послужило поводом для обвинений Лишанского в предательстве Хашомера – в качестве мести за покушение на его жизнь. На мой взгляд, эти обвинения звучат нелепо по трем причинам.

Во-первых, как уже сказано, Йосеф не мог быть в курсе действительных секретов своей бывшей организации (политическая стратегия, контрабанда оружия и схроны). Во-вторых, его принадлежность к Хашомеру была широко известным фактом (как-никак, он три года вполне легально отслужил в рядах этой организации), так что в этом смысле Лишанский не открыл туркам ничего нового. В-третьих, о факте «помощи», оказанной беглецу по дороге в Тель-Адашим, донесли туркам другие доброхоты, включая, как уже отмечалось, самих «хашомеров». Необоснованность обвинений в адрес Лишанского видна хотя бы из того факта, что турки так и не накопали на членов Хашомера ничего, что позволило бы осудить их: все арестованные «хашомеры» были позднее оправданы и выпущены на свободу.
Что касается информации о деятельности НИЛИ, то, опять же, по свидетельству д-ра Ноймана, Лишанский обсуждал со следователями только то, что им и так было известно из доносов и от Белкинда. Иными словами, нет никаких – повторяю: НИКАКИХ реальных оснований для обвинений Йосефа Лишанского в предательстве.

Йосеф Лишанский и Нееман Белкинд были повешены в Дамаске 16 декабря 1917 года. В отличие от Неемана, сломленного пытками и тюрьмой, Йосеф держался до последнего и принял смерть с гордо поднятой головой. Вот его последнее слово (записано Дившой Эрлих, которая была свидетельницей казни):
«Мы не предатели. Мы не предавали родину, ведь для того, чтобы предать, нужно сначала любить. Но мы никогда не любили эту родину палок и бакшиша – напротив, ненавидели ее всей душой. Мы, члены организации НИЛИ, ведомые великим евреем [Аароном Ааронсоном], вырыли тебе глубокую могилу, презренная Оттомания! Сейчас, в эту минуту, когда ты вешаешь нас, войска Великобритании входят в нашу столицу Иерусалим, а твои армии трусливо бегут, ища спасения!»

Два года спустя, когда все уцелевшие участники НИЛИ уже были на свободе в результате крушения Оттоманской империи, Эйтан Белкинд со своим отцом Шимшоном приехали в Дамаск, чтобы забрать останки Неемана и Йосефа. За последним приезжать было некому: дети (мальчик и девочка) еще не выросли, а родителей и братьев Лишанский не имел - сирота, один как перст, воспитывался дядей. Их захоронили на кладбище в Ришон ле-Ционе, невзирая на яростные протесты мошавников. На похоронах присутствовало меньше двадцати человек; впоследствии могилы приходилось постоянно чинить и подправлять, поскольку их то и дело оскверняли.

Лишь в августе 1979 года, после того, как Бегинский «переворот» 77-го сместил (по крайней мере, внешне) с руководящих позиций клику наследников Шохата, Гилъади и Бен-Гуриона, останки Лишанского и Белкинда были перенесены на государственное кладбище на горе Герцля. Они и сейчас лежат там, Йосеф и Нееман, по соседству с другом и братом Авшаломом Файнбергом.

Вот, пожалуй, и все о героях и праведниках. Осталось сказать еще пару слов о Содоме. Проклятые сребреники не пошли впрок мародерам из Хашомера. Большую часть их разворовали «на мелкие нужды», а несколько месяцев спустя, уже после возвращения арестованных «хашомеров» из Дамаска, о краже стало известно Комитету ишува. Как? Понятно как: в стране доносчиков поди утаи в мешке даже не шило – монетку. Дизенгоф немедленно стал строчить гневные письма, требуя возврата краденого. Ему ответили, что из 50 тысяч осталось 10. Остальное, как сообщил Дизенгофу тот же Нахмани, было потрачено на поддержание сил товарищей во время дамасского суда. А что касается оставшихся десяти, то Хашомер рассматривает их как справедливую компенсацию за нанесенный ущерб, а потому не собирается возвращать кому бы то ни было.

Возмущению Дизенгофа и его коллег не было предела, тем более, что вскоре в позорную драку стервятников вмешалась еще и партия Поалей Цион – эти тоже претендовали на свой кусок падали. Однако Хашомер зубами удерживал добычу – возможно, потому, что к тому времени уже не осталось вовсе ничего, чем можно было бы поделиться. Следствием этого мерзкого скандала стало исключение Хашомера осенью 1919 года из партии Поалей Цион (к тому времени она уже звалась Ахдут Хаавода, после того, как Бен-Цви и Бен-Гуриону удалось отколоть от соперников из партии Хапоэль Хацаир ее левое крыло и большую часть профсоюзов). Лидеры социалистов не прощали излишней самостоятельности даже самым верным соратникам, и, по прошествии нескольких месяцев, славная история Хашомера закончилась роспуском организации в мае 1920-го. А поскольку революционно-конспиративные таланты Мани Вильбушевич и Исраэля Шохата было опасно оставлять без дела, взамен была создана уже чисто диверсионно-террористическая группа под названием «Тайный кибуц» - подпольная охранка социалистов, на счету которой немало дел – как славных, так и сомнительных. Но это уже совсем другая история.

А что до братоубийства, совершенного всем ишувом в 1917 году, то его участники и виновники до конца своих дней продолжали покрывать эту подлость еще большей подлостью. Долгое время самое имя НИЛИ находилось под запретом; бывшие участники организации подвергались всеобщему остракизму, их бойкотировали, запугивали, затыкали им рот. Предатели инкриминировали предательство преданным, убийцы плевали на могилы убитых, мародеры клеветали на обворованных. Виновные изо всех сил подавляли собственное чувство вины, возлагая вину на свои невинные жертвы. Говоря словами Пушкина, «так безрасчетный дуралей, вотще решась на злое дело, зарезав нищего в лесу, бранит ободранное тело…» С годами, когда непосредственных участников событий становилось все меньше и меньше, острота нападок притупилась. Но еще в 1962 году по указанию из министерства Главы Правительства (Бен-Гурион, само собой) была запрещена к трансляции радиопостановка «Погоня», посвященная Йосефу Лишанскому, – во избежание дискредитации высокопоставленных лиц государства, в том числе, жены Президента, Рахели Янаит-Бен-Цви.

С тех пор минуло более полувека. Нет уже ни Янаит, ни Бен-Цви, ни Бен-Гуриона. Зато есть другие. И есть мы, ишув, выросший стократно, но изменившийся ли?

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments