foto

(no subject)

Дорогие владельцы Кинделов, Айфонов и прочих читалок, а также читающие по старинке (то есть - с экрана РС)!
Желающие приобрести мои электронные тексты - как те, которых пока еще нет на пиратских сайтах, так и те, которые уже плавают (обычно - в искореженном виде) по всевозможным флибустам, либрусекам и журнальным залам, приглашаются на мой сайт "Холмы Самарии" (а выехавшие на ПМЖ в Facebook - в тамошний магазин).
foto

Вздохи скрипки

Шауль Черниховский
Вздохи скрипки

На реках Бавеля, привольно текущих,
Мы плакали, голы и сиры,
На скорбные ветви, под скорбные кущи,
Повесив кимвалы и лиры,
Мечтая о Городе Бога поющем
На реках враждебного мира.

И струны под пальцами ветра вздыхали
В ничтожестве рабства, в юдоли печали.

Века пролетели, но, стары и юны,
Мы той же мелодии вторим.
По-прежнему грустно поют наши струны,
И радость приправлена горем.
Рождаются дети, сменяются луны –
Всё к тем же заплаканным зорям.

И прячутся скорби в напевах веселья,
Как вечная мгла по углам подземелья.

Когда же конец этим тяжким веригам?
Напрасно я жаждал ответа.
Напрасно искал по брошюрам и книгам
И думал упорно об этом.
Лишь сон меня радовал благостным мигом,
Но зло возвращалось с рассветом.

Я гнался за правдой – угрюмо, устало…
Но лучше не стало. Но лучше не стало.

Кто будет той песни последним пророком?
Кто стон на прощанье услышит?
Неужто она с возвращеньем к истокам
По-прежнему душит и дышит?
И в гимне победы, святом и высоком,
Тот плач не становится тише?

Неужто закончится наше увечье
Лишь там, где кончаются дни человечьи?..

(пер. с иврита Алекса Тарна)

Трудно поверить, но это стихотворение написано очень молодым человеком. Точной даты у меня нет, известен только год публикации первого сборника стихов, куда оно включено (1898). К тому моменту Шаулю Черниховскому еще не исполнилось 23-х лет.

Российский иврит тогда цвел поистине пышным цветом. При всем уважении к усилиям Элиэзера Бен-Йегуды в Эрец-Исраэль, главным центром современного литературного иврита были в ту пору еврейские писатели, издатели, просветители и публицисты Российской империи. Через двадцать лет этот роскошный сад будет безжалостно вытоптан большевицкими сапогами, а часть «садовников», перебравшись в Святую Землю, заложит там основы нынешней ивритской литературы.
Но вернемся в конец XIX века; в одной Варшаве уживались тогда два крупных ивритских книгоиздательства – «Ахиасаф» и «Тушия». Хозяин второго, писатель Бен-Авигдор, целенаправленно разыскивал молодых талантливых авторов и, конечно, не мог не обратить внимания на Шауля Черниховского. Ему и досталась слава издателя первых книг этого выдающегося поэта.
foto

Плачут сгорбленные ивы...

К первому жгучему хамсину весны - грустный Черниховский - напоминанием о близкой осени.

ШАУЛЬ ЧЕРНИХОВСКИЙ

Плачут сгорбленные ивы
над рекою.
Ждут упрямо и тоскливо
нас с тобою.
Ветви голые калеча,
ветер злится.
Унесли птенцов далече
наши птицы.
Листья прежние слетели
как-то сразу.
А ведь были нам и ели,
были вязы.
Помнишь, как весна играла
в гром летучий
и грозой благословляла
из-за тучи…

Фихтенгрунд, 1929
пер. с иврита Алекса Тарна
foto

Поэт Катастрофы

Ицхак Кацнельсон родился в июле 1886 года в белорусском местечке недалеко от Гродно, но рос, учился и работал в Лодзи – одном из важнейших культурных и промышленных центров Царства Польского (в составе Российской империи до ее развала). Профессионально занимался дошкольным детским образованием (как и отец Натана Альтермана), писал прозу, стихи и пьесы на идише.

С началом Второй Мировой решил, что будет безопаснее пережить войну в Варшаве, куда и переехал вместе с женой и тремя сыновьями. В гетто был участником подполья, учил детей ТАНАХу и литературе. Подпольщики позаботилось о разрешении на работу для Кацнельсона и его старшего сына Цви; пытались также добыть семье фальшивые документы, чтобы вырваться из обреченного гетто.

Документы (с визами Гондураса) были получены уже после того, как жена и два младших сына Кацнельсона попали под метлу одной из первых немецких «акций»: в июле 42-го их отправили в «душевые» фабрики смерти Треблинки вместе с другими «нетрудоспособными». Ицхаку и Цви фальшивые гондурасские бумаги тоже помогли лишь частично: наци перевезли их на запад, в Витали - лагерь для интернированных, расположенный вблизи города Нанси.

Там-то Ицхак Кацнельсон и написал поэму «Песнь об убитом еврейском народе» (закончена в январе 44-го). Именно благодаря этому произведению его называют сегодня «поэтом Катастрофы». Предполагая, что вскоре и их с сыном постигнет судьба остальной семьи, Ицхак зарыл листки с текстом «Песни» в запечатанной бутылке. О тайнике было известно лишь нескольким людям из тех, кто имел некоторые шансы уцелеть.

В апреле 44-го Ицхака и Цви вместе с другими евреями лагеря Витали погрузили в товарные вагоны и отправили (через французскую пересылку Дранси) в Аушвиц, где они и сгорели месяцем позже в печах крематория. После освобождения Франции одна из бывших узниц Витали откопала бутылку и привезла поэму в Эрец-Исраэль – двоюродному брату погибшего поэта Ицхаку Табенкину, одному из видных лидеров партий МАПАЙ-МАПАМ. В сопроводительном письме Кацнельсон просил родственника не публиковать поэму до окончательной победы над фашизмом.

Не уверен, что такая победа уже достигнута (прогрессивистский фашизм наступает сегодня по всему фронту), но тем не менее публикую здесь перевод небольшого отрывка из «Песни об убитом еврейском народе» (с ивритского подстрочника).




Ицхак Кацнельсон (1886-1944)

отрывок из «Песни об убитом еврейском народе» (1943-44)

Выйди, народ мой, ко мне, из оврагов и ям!
Там, где лежишь ты безмолвно, недвижно, мертво,
Известью жгучей засыпан по трупным слоям –
Выйди и встань, не оставив внизу никого.

Выйди, Майданек с Треблинкой! Восстань, Собибор!
Выйдите, Аушвиц, Белжец и ямы Понар!
Выйдите, в небо вонзая задавленный ор,
Встаньте из грязи, из пепла и с лагерных нар.

Выйдите все, кто уже разложился и сгнил,
Пыльные кости и чистого мыла куски,
Матери, дети и братья из братских могил,
Деды и бабки в томлении смертной тоски.

Встаньте вокруг – миллионы семей и сирот –
Дайте мне всех вас увидеть, узнать, рассмотреть –
Весь мой погибший, убитый, пропавший народ…
Где моя лира?.. Позвольте мне плакать и петь…

(перевод Алекса Тарна с ивритского подстрочника идишского оригинала)
foto

На горе Гильбоа

Удивительная вещь: мы не любим или даже избегаем говорить о своих победах. Думаю, это издержки зияющей погромами и катастрофами эпохи галута. Зачем лишний раз дразнить судьбу, если вот-вот, того гляди, набегут если не очередные легионы Тита и Адриана, то разбойники-крестоносцы, гвардейцы Католических королей, казаки Хмельницкого, гайдамаки Гонты, охотнорядцы Черной сотни, эсэсовцы Гитлера, чекисты Сталина? Традиция буквально заставляет нас праздновать прошлые успехи, повелевая зажигать свечи Хануки, садиться за стол Песаха и устраивать веселые пуримшпили.

Что мы и делаем – многие с очевидной неохотой. Зато с какой готовностью израильтяне засчитывают за поражения то, что иные народы сочли бы блестящими победами! Даже перед картиной невиданного чуда Шестидневной войны находятся скептики, дотошно перечисляющие ее якобы «отрицательные итоги». Что уж говорить о войне Судного дня; в Египте, завершившем ее с двумя окруженными на Синае армиями и израильскими танками в ста километрах от Каира, ее называют Октябрьской победой и отмечают пышными церемониями – в то время как у нас больше скорбят о погибших и напоминают о просчетах, как будто и не было невероятного перелома, превратившего казавшуюся неминуемой катастрофу в безусловный военный триумф. То же можно сказать и об обеих Ливанских войнах, и о других, более мелких операциях.

Неудивительно, что и литература вполне соответствует тому же образцу. Сюжеты с Юдифью, поставившей изящную ножку на отрубленную голову вражеского полководца, подобно Месси, который готовится промазать очередной пенальти, популярны лишь в христианском искусстве – как, впрочем, и великая победа Давида над Голиафом. А вот в еврейской литературе нового времени вы, скорее, встретите истории о поражениях и песни о погромах. Вот и трагедия Шауля, первого царя Израиля, потерявшего в сражении с филистимлянами на горе Гильбоа всех трех сыновей, армию, царство и жизнь (покончил самоубийством, пав на собственный меч) – самый, пожалуй, любимый исторический сюжет современной израильской поэзии.

В первой Книге Шмуэля (שמואל א, לא) об этом сказано следующими словами: «Так умер Шауль, и три сына его, и оруженосец его, и все люди его в тот день, вместе». (пер. Д. Иосифона). Я уже публиковал перевод посвященного этому событию стихотворения Натана Альтермана («Вечер кровавого дня истёк…»), а также – соответствующий текст Натана Заха (исключительно – для кучи, поскольку поэзией Заховский набор слов назвать трудно). Сейчас – вариант Шауля Черниховского, тезки несчастного царя. Возможно, из-за этой невольной близости он построил свой стих в виде диалога Шауля с его верным оруженосцем. Думаю, не будет преувеличением сказать, что все это стихотворение написано ради последней ударной строфы (как, впрочем, и многие другие стихи на историческую тематику – такова уж специфика жанра).

Шауль Черниховский
На горе Гильбоа

Звон мечей и стрелы – смертоносной тучей;
На горе Гильбоа рог трубит могучий.
– Ты устал, владыка. Падают герои.
Дай, щитом широким я тебя прикрою…
– Ох, сильны сегодня вражеские орды!
Протруби героям, чтоб стояли твёрдо.

– Обопрись, владыка, на мою десницу!
Всё страшней, всё ближе вражьи колесницы…
– Замолчи! Не время страху и печали!
Мы добудем славу острыми мечами.
Хоть врагов жестоких много налетело –
Протруби героям, чтоб сражались смело.

Даже солнце ныне нас лучами ранит…
Что там с Йонатаном? – Пал на поле брани…
– Пал мой сын любимый… Но осталось двое!
Отомстят за брата кровной местью гоям…
Пусть звенят кимвалы громким зовом меди,
Пусть трубит тревога племенам соседей!

Что ж ты отвернулся, мой гонец смущённый?
– Сын твой Малкишуа пал, копьём пронзённый...
– Ох… Война жестока чересчур порою…
Где один споткнулся, там падут и двое…
Нас уже так мало, а враги – приливом.
Стыд-позор предавшим, стыд-позор трусливым!

Свой клинок вонзится в сердце властелина –
Оставляю царство во владенье сына!
– Нет Авинадава! Пал твой сын последний…
Жизнь стекает в землю к рукоятке медной.
Падает Израиль, гибнет Иудея,
Как ягнята – жертвой под ножом злодея.

Эй, рога, трубите! Не бывать позору!
Встаньте, люди, встаньте! Кровь омыла гору!
К северу и к югу, в море и на суше
Пусть гремят шофары, пробуждая души.
Нас всегда так мало, а врагов так много…
Встаньте, люди, встаньте – павшим на подмогу!

Фихтенгрунд, 1929
(пер. с иврита Алекса Тарна)

Фихтенгрунд, кстати, – пригород Берлина (сегодня уже – один из городских районов), где Черниховский жил в 1923-29 годах перед окончательным переездом в Эрец Исраэль (1932).
foto

«4П» в действии

Собственно, уже по характеру вчерашнего теракта у баррикад Капитолия было понятно, каким ветром его надуло. Благочестивые воины «самой мирной религии» планеты предпочитают собственноручно отрезать неверным головы, а потому крайне неохотно прибегают к огнестрельному оружию, взрывчатке и прочим дистанционным методам убийства (ну разве что выпадает шанс завалить какой-нибудь особенно важный символ нечестивого Запада, типа башен-Близнецов или Пентагона).

Поэтому, когда сообщили, что, наехав на охранников и врезавшись при этом в бетонаду, отморозок выполз из своей боевой колесницы с ножичком в руке, сомнений в его религиозной и идейной принадлежности не осталось ни у кого, кроме прогрессистов из фейковых новостных сетей (так, MSNBC почти сразу сообщило городу и миру, что террорист – «белый самец»). Но поскольку разновидностей исламского джихадистского зверья развелось нынче больше, чем крыс в даунтаунах Окленда и Сан-Франциско, кое-какая неясность еще была.

Кто он, свежий потребитель затраханных до невозможности райских девственниц? Головорез из «Исламского халифата»? Браток из «Братьев-мусульман»? Хизбалон из «Хизбаллы»? Хамец из «ХАМАСа»? Долбоеб из «Талибана»? Дырдыровец из Чечни? Посланец иранских аятолл? Черный дикарь из «Боко Харам»? Сомалийский пират? Нигерийский людоед? Суннит? Шиит? Араб? Перс? Пенджабец? Пуштун? Хауса? Канури? Сонгай?.. Вариантов, как видите, уйма, но ни один из них не соответствует данному конкретному инциденту.

Пристреленный полицейскими бешеный пес с идентификатором Ноа Грин, 25-летний выпускник одного из университетов Вирджинии (по специальности «Финансы») определял себя приверженцем «Нации Ислама» – не новой, но набирающей сейчас обороты американской версии негритянского джихадизма. При всем (исключительно зоологическом) уважении к нигерийским убийцам, сочетание «самой мирной религии» с движением BLM на фоне левого сумасшествия сегодняшних Соединенных Штатов Америки выглядит куда более опасным для накренившейся над пропастью цивилизации Запада.

Обрисую вкратце основные черты черного лица «Нации Ислама», возглавляемой в настоящий момент патологическим антисемитом по имени Луис Фаррахан. Во-первых, Аллах сотворил человека из черной глины, а потому именно негры являются носителями Божественной святости. Белая раса выведена искусственно черными учеными и не несет в себе ничего позитивного – лишь насилие, обман и аморальность. Благодаря этим своим качествам белые свиньи подчинили себе благородных черных детей Аллаха и с тех пор нещадно эксплуатируют их и принижают. Но недолго осталось радоваться неверным белым мерзавцам! Вот-вот зависнет в небесах над Америкой «Материнский Космолет», и спустившиеся из него небесные негры воздадут наконец беляшам по заслугам. Белая раса будет полностью уничтожена, и на земле воцарятся мир и благоденствие…

Вот такие прибамбасы звенят ныне в самом сердце великого американского проекта... Должен заметить, что моя повесть-памфлет «Последняя песня перед потопом» («4П»), законченная этим летом, описывает примерно такое же развитие событий. И вот что я вам скажу, дорогие друзья: жутко видеть собственный памфлет превращающимся в живую реальность прямо перед твоими глазами. Жутко.
foto

Оригинальная версия текста IMAGINE

Недавно стала известной оригинальная версия текста знаменитой песни "Imagine":

Imagine there's no heaven
Just AOC and Marx
No hell below us
Just burglars’ boots to kiss
Imagine all the people living on welfare…
Aha-ah...

Imagine there's no countries
We back in USSR
Just BLM to kill for
And no religion too.

Imagine all the people living life on meth,
You may say I'm Antifa
But I'm not the only one
I hope some day you'll join us
And the world will be as ass

Imagine no possessions
I wonder if you can
To loot a supermarket
And then to rape a man
Imagine all the people
Shitting on the world...
Aha-ah...

You may say I'm a Nazi
But I'm not the only one
I hope someday you'll join us
And the world will be GULAG.
foto

Немного о повторах

Ну и, дабы уравновесить сионизм любовной лирикой, - один из ее прекрасных образцов от Шауля Черниховского. Когда читаешь его стихи, на ум приходит архитектура с ее пропорциональностью и ритмом, зафиксированным в строгой повторяемости этажей. Повторы вообще - хлеб поэзии. Постоянный ритм, созвучие окончаний и аллитераций, возвращение к ключевому образу под несколько иным углом - все это повторы, без которых стихи попросту немыслимы. Попытка лишить поэзию этих инструментов неминуемо превращает ее в иной, менее связный, жанр литературы - прозу.

Правда, в повторах есть и оборотная, опасная сторона: они естественным образом приедаются. Искусство поэта в том и состоит, чтобы не наскучить слуху, а напротив, подчинить его, запереть в жестком русле повторов для лучшего восприятия льющейся там живой воды.

В этом смысле Шауль Черниховский - один из выдающихся мастеров. Вдобавок к обычным повторам, он часто использует еще и рефрены, требующие дополнительной поэтической техники. В предыдущем стихотворении это были слова "На русском подворье..." Здесь рефрен повторяется еще чаще. К несчастью, невозможно передать во всей полноте его смысловую, чисто ивритскую ассоциацию, которая связывает слова "הֲרֵי אַתְּ מְקֻסֶּמֶת לִי כְדַת" с произносимой под хупой свадебной формулой "הֲרֵי אַתְּ מְקודשת לִי כְדַת". Но тут уже ничего не поделаешь: ассоциативные миры разных языков частенько не просто непереводимы, но и несовместимы...

Шауль Черниховский
ТОБОЮ ОКОЛДОВАН...

Тобою околдован я, как тот
безумный мотылёк, в огонь летящий
взамен того, чтобы в родимой чаще
прожить свой день без горя и забот.
Тобою околдован я, как рой
вечерних комаров, в лесном балете
танцующих при уходящем свете
закатною прощальною порой.

Тобой я околдован – как сорняк
под деревом с густой и сильной кроной,
тянусь к тебе всей сущностью зелёной,
всей силою, накопленной в корнях.
Тобой я околдован – как трава,
внимающая вечности послушно –
она, как ты, к забавам равнодушна,
но каждый год цветением нова.

Тобой я околдован – как олень,
бродящий в дебрях сумрачного края,
тоскливым зовом ужас нагоняя
на жителей окрестных деревень.
Тобой я околдован – не понять,
откуда столько сил во мне таится:
я б мог сейчас обрушить все столицы
и заново из праха их поднять.

Тобою околдован я – но как?
Какие тайны ты во мне открыла?
Какая песнь, темна и легкокрыла,
поёт во мне, мешая свет и мрак?
Каких древес таинственный побег
растёт во мне, танцуя и играя,
шепча, крича, ликуя и страдая,
Тобою околдован я… навек…

Фихтенгрунд, 1929
(перевод с иврита Алекса Тарна)
foto

Невезучий классик

Ивритского поэта Шауля Черниховского дважды выдвигали на Нобелевскую премию по литературе. Увы, в 1935 году она не вручалась вовсе, а двумя годами позже досталась Роже Мартену дю Гару за многотонную «Семью Тибо». Как показывает практика, лауреатство в этой области, где специалистом является каждый (в отличие от более сложного футбола, в котором досконально разбирается всего лишь мужская половина человечества), определяется, в основном, не качеством литературы, а качеством лоббирования.

Шмуэлю-Йосефу Агнону в этом смысле повезло: его лоббировал сам Эдмунд Вильсон, признанный понтифик мировой литературы середины ХХ века. Как известно, императора должен короновать ни кто иной как Папа Римский, и Вильсон, ведущий критик и литературовед Америки, друг Набокова и автор книг по европейской и русской литературам, полностью соответствовал этому высокому званию. А вот выдающийся культуролог, иерусалимский профессор Йосеф Клаузнер, который продвигал Черниховского, обладал куда меньшим авторитетом – отсюда и результат.

Не повезло Черниховскому и с динамикой языка, на котором он работал. Его иврит – ашкеназский, с другой лексикой, с иными ударениями и окончаниями – очень далек от современного общепринятого варианта. Лишь по этой причине Черниховский практически забыт: не только школьники, но и студенты просто не понимают, как это должно звучать. А между тем, стихи его замечательны. Я очень ценю Агнона, но, на мой непредвзятый взгляд, Шауль Черниховский заслуживал Нобелевки ничуть не меньше.

Я намереваюсь время от времени публиковать тут переводы его стихов – с целью широкого знакомства узкого круга моих русскоязычных ФБ-друзей с этим выдающимся, но очень невезучим ивритским поэтом.

Шауль Черниховский
НА РУССКОМ ПОДВОРЬЕ

На Русском подворье разинула пасть
Германская пушка-бедняжка.
Угрюмо глядит на британскую власть
И тихо вздыхает: «Да чтоб вам пропасть!..
Да как же я в плен умудрилась попасть?..»
Молчит и кручинится тяжко.

На Русском подворье дежурно скорбят
Кресты православного бога.
Паломницы в чёрном с макушки до пят
Слоняются, молятся, плачут, сопят,
Мамаши ведут золотушных ребят –
Припасть к неродному порогу.

На Русском подворье торчит из земли
Кусок византийской колонны.
В расщелины камня колючки вросли,
Сгорел Колизей, легионы ушли,
И тихо покоятся в мягкой пыли
Обломки имперской короны.

На Русском подворье туман, тишина.
Послушно закат догорает.
Здесь, девственно чисты, лежат времена,
Забылись границы, угасла война,
Живые на вечность глядят из окна,
И мёртвые смерти не знают.

На Русском подворье не сыщешь корней
В чужих черепках и обломках…
Под мусором сгинувших стран и царей
Тебя поджидает земля, и на ней
Лишь ты, вавилонского гама сильней,
Построишь дворец для потомков.

Иерусалим, 1936
(перевод с иврита Алекса Тарна)
foto

Куняев о Бродском

Вчера заглянул в оглавление нового номера журнала «Отчий край», а там: “Куняев о Бродском”. И, грешным делом, не удержался, полюбопытствовал. Так и есть: некоторые вещи в этом мире всегда остаются прежними (в том числе и Станислав Юрьевич). Вроде и пишет человек о стихах, но на уме у него постоянно сами знаете кто.

Начинается с того, что эти “сами знаете кто” – натуральные бесы (в пушкинском смысле): «Пилигримы Бродского из последних сил бредут в неведомую даль, как дети несовершенной и враждебной им цивилизации, созданной их же руками, как вереница искалеченных и обездоленных её детей, вернее, изгоев человеческого гетто. Так и хочется спросить: “Сколько их? Куда их гонит?”».

Дальше – больше. Это «некое агасферово братство» – не только «полчища крыс, повинующихся дудочке могущественного и лукавого крысолова», но и «послушные овцы», создатели «цивилизационного, рукотворного ада, созданного, видимо, их же руками». Осторожное слово «видимо» Станислав Юрьевич употребил, поскольку, видимо, не уверен, что «рукотворное» творится именно руками.

В дальнейшем бесы, крысы, овцы, агасферовы братья и сотворители ада представляются Куняеву и вовсе странно: «как ополчение, бредущее под руководством монашеско-рыцарских орденов — тамплиерского, францисканского, бенедиктинского…» Это поистине революционное соединение «агасферов» с католическими монахами выглядит настоящим новшеством – но лишь для тех, кто не в курсе, что исчадия ада в принципе совместимы со всем плохим, ужасным и невыносимым для православной души.

«Но это не просто солдаты. Это хорошо обученные наёмники, – предупреждает напоследок Станислав Юрьевич. – Пилигримы Бродского не имеют отечества… У них нет ничего кровного, родного. Это механические супермены цивилизации».

Что тут скажешь? Главное-то Куняев забыл, причем забывчивость эта вдвойне заметна ввиду даты публикации в Журнальном Зале (как раз накануне агасферного праздника Песах). Они еще и подмешивают в мацу кровь православных младенцев! Собственно, за этим-то адско-бродские пилигримы и пускаются в путь-дорогу! Как же это Вы столь важный момент опустили, уважаемый Станислав Юрьевич? Но не беда: вот допишу и сразу отправлюсь на ловлю младенца. Тесто, понимаете, уже готово, а младенцы не отпилигримлены, нехорошо. У меня тут через вади как раз монастырь: зовет колокольным звоном... Уж не Вы ли там трезвоните, бьете в тревожный набат спасения человечества ради?