foto

(no subject)

Дорогие владельцы Кинделов, Айфонов и прочих читалок, а также читающие по старинке (то есть - с экрана РС)!
Желающие приобрести мои электронные тексты - как те, которых пока еще нет на пиратских сайтах, так и те, которые уже плавают (обычно - в искореженном виде) по всевозможным флибустам, либрусекам и журнальным залам, приглашаются на мой сайт "Холмы Самарии" (а выехавшие на ПМЖ в Facebook - в тамошний магазин).
foto

О долге

В продолжение темы долга антисемитской Европы перед моим народом.
Меня иногда спрашивают: когда ты перестанешь талдычить об этом? Сколько можно? Вон, смотри: те повинились, эти поставили памятник; те сажают в тюрьму за отрицание Холокоста, эти открыли музей; те заплатили миллиарды репараций, эти восстановили синагоги для заезжих туристов и раз в месяц реставрируют на старых еврейских кладбищах поваленные надгробья (которыми еще не успели замостить тротуары).

В общем, доколе? Неужто этот долг настолько велик, что его не оплатить никогда?

Отчего же, друзья, не все так безнадежно. Долг и в самом деле огромен, и отнюдь не ограничивается Катастрофой. Помимо этого он включает в себя еще и такие памятные события, как Йоркская резня и Прирейнский геноцид, кровавые наветы, уничтожение еврейских общин во времена Крестовых походов, грабежи и изгнания из Англии, Франции, Испании, Португалии и Германских земель, насильственные крещения, жутчайшие злодеяния казаков Хмельницкого и гайдамаков Гонты-Зализняка, погромы в Российской империи, ужасы Гражданской войны и еще много-много чего. Немало, правда ведь? Это и в самом деле очень плохие новости. Но есть и хорошие. Весь этот неподъемный долг можно выплатить, и я даже скажу вам - как.

Примите гиюр - всей вашей антисемитской Европой. Сделайтесь евреями - все, поголовно. Согласитесь, в этом есть, по крайней мере, историческая логика: ведь если бы не перечисленные выше "шалости" ваших предков, евреи, с их высокой рождаемостью и любовью к детям, были бы сегодня самым многочисленным народом континента. Вот и восстановите справедливость. Не надо извиняться перед евреями - просто СТАНЬТЕ ими.

И тогда, уверяю вас, уже никто не предъявит вам счет за былые преступления. Напротив: долговые расписки окажутся в ваших, цепких и памятных еврейских руках.
foto

О Польше и польской правоте

В нынешнем скандале с принятым в Польше законом и последующим «полу-разрывом» дипотношений обращают на себя особое внимание голоса еврейских радетелей «польской правоты». Для тех, кто не читает по-польски, они звучат намного громче протестов, исходящих из Варшавы, Кракова, Лодзи и прочих мелких пригородов Аушвица, Треблинки, Хелмно, Майданека, Белжеца и Собибора (да простят меня вышеупомянутые радетели, но география Польши ассоциируется в моем сознании прежде всего с этими шестью топонимами).

Возражая своим оппонентам, защитники польского гонора приводят четыре аргумента – к ним, собственно, споры и сводятся.
1) Польше вообще не за что извиняться – поляки сами являются жертвами, потерявшими миллионы убитыми и замученными. Напротив, у них столько-то тысяч «праведников народов мира», никакого антисемитизма там не было и нет, а если и был, то крайне незначительный, еврейского внимания не стоящий.
2) Настаивать на реституциях (возмещении ущерба, причиненного во время ВМВ) в наше время абсолютно бессмысленно ввиду целого ряда необратимых изменений в законодательстве, владении, перестройках и проч.
3) Почему привязались именно к Польше, ведь многие (пардон, почти все) были ничуть не лучше, а местами намного хуже?
4) Лучше «быть умным, а не правым», исполнять известный раввинский завет времен галута (не серди гоя) и не ссориться с большой восточноевропейской страной, которая аж несколько раз НЕ поддержала антиизраильские резолюции органов Европейского Сообщества.

Позвольте ответить по пунктам.

1) На первое утверждение я просто не стану отвечать ввиду его дикости. Польский народный антисемитизм известен своей массовостью, жестокостью и длительной историей. Тем, кто намерен отрицать очевидное, не поможет ни чтение книг, ни просмотр фильмов, ни сетевые дискуссии. Всегда есть люди, которые полагают земной шар плоским. Они так и говорят: «Шар – плоский», и сбить их с этого утверждения невозможно в принципе. Так стоит ли стараться?

2) Не в реституциях дело. Нынешний польский закон – всего лишь звено в ряду других, принятых в недавние годы и направленных на отрицание ответственности поляков за Катастрофу (ответственности даже частичной – сотрудничеством с гестапо, поимкой и выдачей евреев, послевоенными погромами). Повторю еще раз: дело не в деньгах, дело в демонстративном отказе от ответственности.
Закон говорит: МЫ ПРОТИВ РЕСТИТУЦИЙ (с этой его частью у меня нет никаких проблем) ПОТОМУ ЧТО МЫ НЕ НЕСЕМ ОТВЕТСТВЕННОСТИ (а вот это весьма проблематично).

Почему Израиль НЕ МОЖЕТ НЕ ОТРЕАГИРОВАТЬ на этот закон – и отреагировать жестко? Вот вам аналогия. Вы знаете, что где-то есть подонок, который собирается наплевать на могилу вашего отца и осквернить имя вашей покойной матери. Коль скоро он делает это в тиши своей гадкой норы – черт с ним. Но когда он вылезает наружу, встает нос к носу с вами и открывает свой поганый рот, вы не можете не ответить. Ведь оставить гадость без ответа означает, что вы согласны, и это ваше согласие сквернит память о ваших родителях неизмеримо сильнее, чем все, что может сделать или сказать подонок.

То же самое и здесь. Израиль – вернее, каждый еврей – не имеет права соглашаться с демонстративным отрицанием польской ответственности за совершенные злодеяния. Ибо такое согласие означает узурпацию прав жертв Катастрофы. Они НЕ УПОЛНОМОЧИЛИ нас на такое согласие. Они заклеймили ту землю своим предсмертным проклятием, и мы не вправе сегодня выписывать кому бы то ни было индульгенцию от их имени.

3) Почему привязались именно к Польше, а не, скажем, к Литве или к Украине (Венгрии, Австрии, Бельгии, Голландии, Франции… и проч.)? По нескольким причинам. Во-первых, потому что именно в Польше сейчас принимаются вышеупомянутые законы – именно там, и более пока нигде. То есть именно поляки, встав с нами нос к носу, ВЫНУЖДАЮТ нас к ответной реакции. Во-вторых, потому что существование других преступников не освобождает от ответственности данного конкретного злодея. И, наконец, в-третьих: придет свой черед и другим - всем до единого. У евреев хорошая память.

Лучше всего об этом написал Натан Альтерман в своем стихотворении 1942 года.

В тот день, когда будет Суд, непохожий на все суды,
Страна под названьем Германия переполнится плеском воды.

Миллионы убийц, в предчувствии адских мук,
Побегут отмывать кровищу со своих заскорузлых рук.

Будут мылить, тереть и усердно скоблить ладонь,
И от страха потеть, и свою ненавидеть вонь.

Папа с мамой возьмут кувшин и польют сынку –
Палачу, садисту, насильнику, мяснику.

Будут с рук капать капли, капля капли святей –
В каждой капле жизнь – отцов, матерей, детей.

Будет в каждом германском доме капели плач,
Потому что в каждом германском доме сидит палач.

Здесь живёт писака – плотник духовных скреп,
Что нацистским бонзам руки лизал за хлеб.

А вот здесь – рабочий, классово-близкий друг.
Выходил под знаменем – красным, в центре – паук.

По соседству – химик, физик, стеклянный глаз.
Он создал пулемёт, эшафот, крематорий, газ.

Рядом скромный бюргер с сонмом детей, внучат,
Просто ждал – когда же награбленное вручат…

Будут в каждом доме руки мыть и тереть,
И дрожать от страха, и смертным потом потеть.

И услышав это, всполошится сосед-нейтрал,
Что ворота запер, и ключ подальше убрал.

Встрепенётся политик в своей кабинетной тиши –
Тот, кто вёл торговлю, когда надо было тушить.

И от малой конторки клерка до ватиканских вершин
Будет литься вода из кранов, будет звенеть кувшин.

Потому что в такие моменты не приходится выбирать:
Чем целую вечность мучиться, лучше вовсе кожу содрать…

А потом весь мир зарыдает, проклиная свой прошлый грех,
Потому что воды не хватит. Ни за что не хватит на всех.

4) Я сильно сомневаюсь, что Польша – именно тот случай, когда следует петь арии из оперы «Не серди гоя». В любом случае, принимая во внимание п.2 (ОБЯЗАТЕЛЬНОСТЬ ЖЕСТКОЙ РЕАКЦИИ), Израиль и евреи в целом могут отказаться от таковой лишь в чрезвычайных обстоятельствах. Примером тому может служить согласие Бен-Гуриона принять репарации от Германии. Как мы помним, это решение вызвало бурю протестов: люди отказывались брать «кровавые деньги» именно потому, что полагали это кощунством по отношению к погибшим. В то же время, положение в Стране было настолько аховым, что у БГ практически не было выбора.

Тогда – не было. Но сопоставима ли тогдашняя ситуация с нынешней? Ясно, что нет. Ну, проголосовали поляки разок-другой в пользу Израиля. И что с того? За эту малость мы должны позволять им плевать на наши святыни? Мы и в самом деле стараемся быть «умными, а не правыми» - и именно поэтому начали с крайне незначительной в смысле практической пользы Польши. Начали, чтобы показать остальным, что не собираемся утереться и промолчать. Но это, безусловно, только начало. «Потому что воды не хватит. Ни за что не хватит на всех». А точнее – не хватит никому.
foto

Hit & Run

Если бы Ноб. лауреат был жив, он, конечно, написал бы по этому случаю что-то вроде:

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку –
И не смотри “Hit & Run” – это, чувак, фальшивка…

Насколько интересным был первый сезон «Фауды» (следующие два уже пошли по нисходящей), настолько же блеклой, убогой и вторичной выглядит свеже-мертво-рожденная голливудская поделка той же, обратившейся в творческий труп, труппы Ави Иссахарова (сценарий), Лиора Раза (сценарий, главная роль) и Ротема Шамира (режиссер). Не канает там буквально всё, на что падает взгляд.

Главный герой обрит под Брюса Виллиса, но выглядит пародией на него – эдакий толстенький хомячок. Когда он убегает/преследует кого-то, поневоле тревожишься: не схватил бы дяденька инфаркт от чересчур частого сучения ножками. Штампы, штампы, штампы – временами кричащие настолько, что хочется заткнуть уши. Лучший бест-френд, на чьем челе с первых же кадров крупными буквами написано: «Трагически погибнет». Любимая дочь и верная подруга, на чьих челах (или телах?) с не менее первых кадров не менее крупно значится: «Будут похищены». Ласковый любовник с плакатом на груди, где еще крупнее: «Казачок-то засланный». Коварные спецслужбы, которые отвратны по определению. И теде и тепе.

Брось пистолет или я ее убью – и впрямь бросает. Ты мой бест-френд, я тебя не брошу – и впрямь не бросает. Ты что – еврейка – а ты что, не знал, что еврейки бывают черными – и впрямь бывают. Ты что не знал, что нонеча в Холливуде женшшыны много сильнее мушшын – и впрямь сильнее.

Временами от этой манной каши хочется выть, и только надежная закалка еще худшим сериальным дерьмом останавливает от того, чтобы нажать на «стоп» еще до последней 9-ой серии. А кроме того, все они еще и упорно говорят на англите – даже тогда, когда по сценарию это иврит. И – как и следовало ожидать – фальшь, фальшь, фальшь в каждой интонации. Нет, дружище, не смотри “Hit & Run” – не совершай ошибку.
foto

Вместо некролога

1917-ый имел несчастье стать годом нескольких революций, одна из которых завершила лавинообразный процесс уничтожения изобразительного искусства: «художник и скульптор» Марсель Дюшан выставил в качестве произведения (под названием «Фонтан») самый обыкновенный писсуар.

С тех пор цивилизация продвинулась еще дальше по пути деградации: «художник и скульптор» Игаль Тумаркин, отправившийся вчера в ад в надежде, что его примут хотя бы туда, не изготавливал писсуары – он БЫЛ писсуаром. Вонючим, нацистским, полным ядовитой мочой ненависти писсуаром. И этот писсуар постоянно выплескивал в беззащитный, оседланный мерзким прогрессизмом мир всевозможные гадости: уродливые ржавые железяки, злобные статейки и фашистские лозунги – к примеру такой: «Когда я вижу харедим, то понимаю нацистов, которые убивали их во время Шоа».

А за это мерзкая прогрессистская шобла, именуемая здесь «культурной элитой», щедро мочилась в Писсуар «авторитетными» призами (включая Государственную Премию Израиля), выгораживала его из уголовных скандалов, осыпала заказами и похвалами. Но, к счастью, приходит срок и писсуарам – даже нацистским. Этот – в отличие от Дюшановского – не попадет в музей, его попросту закопают, и хорошо бы поглубже. Ну а его «творения» постепенно растащат на металлолом, в заслуженную переплавку. Сталь нынче в дефиците - тем более, что за кулисами уже наверняка разминается преемник откинувшегося Писсуара. Святой прогрессистский сортир не терпит пустоты. Боюсь, что на этот раз нам придется столкнуться с «художником и скульптором» еще большего фашистского масштаба – как минимум, с Унитазом.
foto

А вы докажите!

Я почти не смотрел эту Олимпиаду, хотя имел возможность каждое утро включать телевизор и сидеть перед ним до самого вечера. Скучно. Вернее, нет, не так: скучным мне казалось все, кроме отчаянных усилий моих израильских сограждан завоевать очередную медаль. Поясню для чужаков, потому что постороннему взгляду это не совсем понятно: в Израиле отношение к спортивным (и иным) успехам в наиболее чистом виде выражено победным возгласом баскетболиста Маккаби (Тель-Авив) Таля Броди после выигрыша финального матча с непобедимым тогда ЦСКА: «Анахну аль hамапа, веанахну нишаэр аль hамапа!» (Мы – на карте, и мы останемся на карте!).

Подобного сантимента нет на планете Земля ни у какого государства – малого или большого. Израиль – единственная страна в мире, которой буквально нет на карте с точки зрения нескольких десятков государств-членов ООН. Это также единственная страна, которая время от времени испытывает реальные сомнения – действительно ли у нее получится остаться на карте. Именно поэтому каждая медаль, каждый успех для нас – свидетельство, никак не меньше. Свидетельство того, что «мы на карте, и мы останемся на карте». Само собой, с Божьей помощью, поскольку без нее – вряд ли.

Тем не менее, сейчас, оглядываясь назад уже после церемонии закрытия, я могу сказать, что самый запомнившийся мне момент Олимпиады лишь косвенно связан с нашими медалями. Это – минута-другая перед объявлением финального результата борьбы за золото в личных соревнованиях по художественной гимнастике. Те, кто смотрели, помнят. Тем, кто не смотрел, расскажу.

В финале участвовали десять спортсменок. Восемь девушек – две израильтянки, две украинки, две белоруски, болгарка и итальянка, презрев ковид-ограничения, сгрудились тесной стайкой, обнимаются и поздравляют друг дружку. Кто-то из них получит медаль, кто-то – нет. Чьи-то мечты сбылись, чьи-то разбились вдребезги. Эта счастлива, та огорчена. Но они – вместе. Они встречаются на соревнованиях уже не первый год. Они не только соперницы – они коллеги, а с кем-то и подруги. Их восемь. Погодите-погодите, а где же еще две?

Еще две – российские гимнастки. Они стоят в стороне, как отверженные, как чужие. Чужие не только той восьмерке – чужие одна другой. Две чужачки – в такой критический момент – не просто подруги по сборной, но сестры-двойняшки – чужачки! Такое вообще бывает? Когда объявят результат, они будут глотать злые слезы и даже не подумают соблюсти лицо и поздравить победительницу, а их спорт-начальники побегут подавать протесты, требовать «вернуть медаль», называть судей «мразью» и «тварями», и кричать о «несправедливом судействе». Несправедливо? А вы докажите!

Помните эту сакраментальную фразу: «А вы докажите!»
Сколько раз уже миру приходилось слышать эту пацанскую, жлобскую, наглую, в-подворотне-рожденную фразу! А вы докажите!

А вы докажите, что крымские «зеленые человечки» имеют отношение к российской армии, к российскому командованию, к России вообще! Может, они вообще форму купили в Военторге! Нет, не так? А вы докажите!

А вы докажите, что Донецк и Луганск отторгнуты от Украины при поддержке вооруженных сил России! Что? Артиллерия бьет из Ростовской области? А вы докажите!

А вы докажите, что малайзийский «боинг» сбит российским боевым расчетом с российской зенитной установки российской ракетой «Бук»! Что? Есть улики? А мы говорим: «Нет улик!» Есть? А вы докажите!

А вы докажите, что Литвиненко отравлен полонием! И вообще, Россия тут не при чем! Полоний – это от слова Польша! Это, наверно, поляки! Нет? А вы докажите!

А вы докажите, что Скрипали отравлены российскими спецслужбами! Что? «Новичок»? Какой новичок, что вы несете? У вас есть улики и имена киллеров? А вы докажите!

А вы докажите, что Олимпийские Игры в Сочи сопровождались мощной допинг-поддержкой под эгидой государственных органов России! Что? Есть свидетельства? Чушь, быть такого не может! Может? А вы докажите!

И так далее, и тому подобное: отравления, Басманный суд, откровенное вранье, вмешательство в чужие выборы, наемники в Африке, агрессия там, убийства тут, наглое беззаконие под видом законности… И на все один и только один ответ: «А вы докажите!»

Э-э, друзья, вы что, так и не уяснили? Никто уже не намерен ничего доказывать. Может, раньше и пробовали, а теперь уже нет. Вы успешно поставили себя в положение пацана в подворотне, которому нет смысла доказывать что-либо. Вас просто сделали изгоем – только и всего. От вас стараются всеми силами отгородиться. Вас под разными предлогами не пускают в приличные компании. Вас – как некогда Паниковского девушки – не любят судьи. А за что вас любить, пацаны? За наглость? За беспардонное вранье? Не за что вас любить, совсем не за что. Засудили ваших гимнасток? А вы докажите!

Потому-то и запомнилась мне та ужасающая в своем символическом значении картина двух отверженных русских девочек в стороне от тесной восьмерки всех остальных, в стороне от всего прочего мира, который давно уже не собирается ничего доказывать. Грустная картина. Я, конечно, предпочел бы видеть страну, в которой родился, в которой живут многие мои друзья, совсем в другом положении. Гордой, а не наглой. Успешной, а не нахрапистой. Талантливой, а не жлобской. Но вот – имеем то, что имеем. Нет, не согласны? А вы докажите!
foto

Повесть о ненависти и тьме - 5

Окончание 5-серийного мини-доку-сериала о покойном писателе Амосе Клаузнере-Озе и социально-психопатическом типе, ярким представителем коего он был в течение всей своей жизни.

Серия №5 (начало здесь)

V
Что ж, настало время обобщить итоги этой антропологической штудии. Я не стану долго задерживаться на теме воспитания в семье – в этом вопросе, как в футболе (отцы), и в готовке (матери), каждый родитель считает себя дипломированным специалистом и великодушно готов поделиться своим бесценным опытом со всеми остальными. Оставлю в стороне и скользкий вопрос о соотношении врожденных и привитых воспитанием качеств (особенно, в частном случае психопатии). Позволю себе лишь робко заметить, что ребенок может отчаянно утверждать свою «взрослость», но при этом всегда ожидает, что взрослые отнесутся к нему именно как к ребенку. Что они вовремя запретят, вовремя накажут, вовремя вырвут из рук горячий утюг, вовремя шлепнут по попе, когда он упорно сует пальцы в розетку, и вовремя поставят на место, когда он начнет задирать нос. Иной образ действий неминуемо порождает презрение отпрыска к родителям, а позже, лет через 30-40, еще и обвинения в недостаточном внимании и отсутствии любви с их стороны: почему вы меня не заставили?!

На этом я предпочитаю закрыть – по крайней мере, в рамках этой статьи – тему индивидуального воспитания. Куда интересней, на мой взгляд, выглядит более общая проблема соотношения разных поколений – особенно, в переломные моменты истории, чреватые серьезными переменами в частных и национальных судьбах. Чему в этом смысле могут научить примеры Амоса Клаузнера-Оза, Асафа Даяна, Йонатана Гефена и многих других, им подобных? Вот теорема, одним из ярких доказательств которой служит автобиографический кирпич «Повести о любви и тьме»:

Поколение, родившееся сразу после практической реализации мечты предшествующих поколений мечтателей и идеалистов, неизбежно будет втайне или открыто презирать их и ненавидеть созданное ими.

Давайте сначала разберем «казус Клаузнеров» (типичный, впрочем, для большинства им подобных). Речь идет о просвещенных секулярных евреях, выпускниках ведущих европейских университетов, докторах, адвокатах, ученых, литераторах, коммерсантах. Почти все они оканчивали классические гимназии и школы сетей «Тарбут» и «Альянс», где наряду с латынью, немецким и французским преподавали иврит, поощряли членство в сионистских кружках и учили любить Эрец Исраэль. Что они и делали – любили пылко, гордо и самоотверженно. Но издалека. Так бы оно и оставалось, если бы Европа, гражданами коей они себя ощущали всей своей сутью, не превратилась вдруг в разъяренного нацистского вепря.

Следует отметить, что, прежде чем отплыть из Триеста в сторону Земли Обетованной, они последовательно, но безуспешно испробовали другие варианты. С куда большей охотой эти обобщенные клаузнеры продолжили бы любить Эрец Исраэль по-прежнему, то есть издалека – из Нью-Йорка и Бостона, из Лондона и Торонто. Что, в общем, объяснимо, учитывая заведомую неспособность крошечного еврейского ишува принять и обеспечить достойной работой такое количество писателей, адвокатов и профессоров. К несчастью, консульства стран «любви-издалека» не выдавали въездных виз, так что нашим идеалистам пришлось приспосабливаться к варианту реализации «двухтысячелетней мечты» о воссоединении с Сионом.

Где-то я уже писал о своем личном опыте знакомства со Страной, который в самом коротком виде выражается словами «все оказалось не так». Не «лучше», не «хуже», а именно «не так». Уверен, что то же самое может сказать о себе почти каждый, кто приезжает сюда на постоянное место жительства, – и порядка двухсот тысяч евреев Пятой алии (30-х годов прошлого века) вряд ли отличались в этом смысле от своих предшественников и продолжателей. Конечно, Эрец Исраэль оказалась категорически «не такой», какой она выглядела на плакатах общества «Тарбут», хотя чисто внешне здешние виды ничем не отличались от плакатных. Работы и в самом деле не было, зато были тяжелые бытовые условия, теснота, убогость, левантийская грязь и евреи, абсолютно непохожие на евреев.

Поразительно, однако, что мечта и былая любовь-издалека оказались сильнее этих серьезнейших неурядиц – пусть и не во всех, но в большинстве случаев. Да, они прибыли сюда вынужденно. Да, они лишились работы и любимого дела. Да, они вынуждены были довольствоваться малым, если не ничтожным. И, тем не менее, они упорно, без истерик и трагедий, хотя и не без жалоб (где вы видели еврея, который не жалуется на жизнь?) учились любить Страну такой, какая она есть, учились видеть в ней то, что видели в период любви-издалека, радовались тому, что оказалось «не так» в хорошем смысле и не придавали значения тому, что оказалось «не так» в плохом. Кто-то скажет, что у них не было выбора, но это не совсем так. В пятидесятые годы они вполне могли уехать в свой прежний рай – некоторые так и поступили. Но большинство все же остались, а многие из уехавших потом вернулись (как доктор Арье Клаузнер, проведший пять лет в Лондонском университете или профессор Бенцион Миликовский-Нетаниягу, много и плодотворно работавший в Корнелле).

По-моему, можно и нужно назвать их жизнь подвигом упорства и верности юношеской мечте – не меньшим, чем подвиг первопроходцев Второй алии. Но понимаю, что многие с этим не согласятся. «Что за нелепая расточительность? – скажут мои оппоненты. – Где-нибудь в Гарварде или в Оксфорде они могли бы принести человечеству куда большую пользу, чем в тесной каморке на задворках цивилизации. Разве главным назначением человека не является максимальная реализация его талантов и способностей? Да это же просто нелепо – жертвовать возможностью самореализации ради какого-то пошлого замшелого национализма!»

Что ж, отвечу я, у каждого свое представление о самореализации. Для десятков, сотен тысяч клаузнеров и миликовских самореализацией было участие в грандиозном проекте возрождения нации – пусть щепкой, пусть кирпичом, пусть дворником с метлой. Их самореализация заключалась в причастности – не в профессорской кафедре, мантии и премии. Без сомнения, они ни в коем случае не отказались бы и от личных лавров – но лишь в качестве добавки – добавки, а не замены!

Однако их дети полагали иначе. Они попросту не могли и не желали закрывать глаза на пропасть между убогой реальностью и словами, стихами, статьями, идеалами отцов. С точки зрения «амосов озов», их родители и деды были несчастными слепыми шлимазлами, заслуживающими лишь жалости и презрения, а сгубившая их Страна – тюрьмой-паучихой, которая безжалостно пожирает все живое и ценное. И как закономерный итог – ненависть к Эрец Исраэль и к «прекраснодушным» идеалам предыдущего поколения.

«Казус Даянов» кажется на первый взгляд чем-то совсем иным. В самом деле, разве можно сравнивать «загорелых» с «бледнолицыми», детей мошавов и кибуцев – с профессорскими сынками? Когда вторые приехали в Страну в 30-е годы никому не потребными робкими гостями в фетровых шляпах, первые уже царили здесь, заправляя профсоюзами, больничными кассами, банками, мастерскими и сельским хозяйством. Можно ли сравнивать?

Еще как! Нужно лишь правильно определиться, что именно считать мечтой и ее практической реализацией (в терминах вышеприведенной теоремы). Если идеалом «клаузнеров» было воссоединение с Эрец Исраэль, то «даяны» Второй алии (1904-1914) мечтали прежде всего о создании Нового Еврея – сильного, уверенного, свободного от галутных комплексов, галутной слабости и галутной трусости. Именно дети были их главным сокровищем, главной целью, главным продуктом. Остальные идеалы – Земля Обетованная, Сион, национальная независимость, ТАНАХ, традиция иудаизма и даже модный в то время социализм – интересовали их лишь постольку-поскольку, не в первую очередь. А, скажем, Иерусалим и вовсе не входил в круг их интересов, знача в глазах «первопроходцев» заведомо меньше, чем новый поселок в Галилее или в Хоране.

Такой была их мечта, а ее практической реализацией стало поколение первых сабр, пальмахников и кибуцников, типа Моше Даяна, Игаля Алона, Ицхака Рабина и им подобных. А поколение, пришедшее после (то есть «аси даяны» и «йонатаны гефены»), возненавидели получившийся результат точно по тем же причинам, что и условные «амосы озы», – из-за непроходимой пропасти между убогой реальностью и словами, речами, статьями, идеалами отцов. И снова – там, где идеалисты и мечтатели предыдущих поколений видели несомненные достоинства Нового Еврея, их внуки с отвращением концентрировались на недостатках: на безосновательной самоуверенности сабр, на их агрессивном невежестве, грубости, наглости, самодурстве, легкомысленном презрении к учености и к знаниям вообще.

С точки зрения Аси Даяна и Йонатана Гефена, их дед (основатель первых кибуцев и мошавов, депутат Кнессета трех первых созывов) и отцы (в первом случае – Моше Даян, в представлении не нуждающийся) были, невзирая на легенды, окутывающие их имена, полнейшей личной катастрофой, и уж никак не образцом и идеалом, а сформировавшая этих бездушных и невежественных солдафонов Страна – тюрьмой-паучихой, которая безжалостно пожирает все живое и ценное. И, как закономерный итог – ненависть «аси даянов» к Эрец Исраэль и презрение к прекраснодушным идеалам предыдущих поколений.

Здесь нужно добавить, что теорема работает отнюдь не только на почве Святой Земли. К примеру, первое поколение африканских мигрантов, осуществивших заветную мечту прорваться в благополучную и сытую Европу, обязательно ощутит на себе презрение своих подросших, родившихся уже в Европе детей, а не в меру гостеприимные европейцы – клокочущую ненависть «второго поколения» некогда смиренных иммигрантов. Причина этого явления (усугубленного еще и культурными различиями) та же, что и у израильских «амосов озов» и «аси даянов»: пропасть между мечтой и ее практической реализацией.

Людей первого поколения эта пропасть не слишком волнует, ибо они по-прежнему пребывают под флером своей сбывшейся мечты и потому склонны видеть вокруг преимущественно плюсы и по возможности игнорировать минусы. Зато их дети уже ничем не обязаны родительской мечте и оттого воспринимают реальность с точностью до наоборот, то есть игнорируют плюсы, концентрируются на минусах, презирают покорность родителей и всей душой желают уничтожить ненавистную культуру и ненавистное общество «хозяев».

И в заключение – еще несколько слов о тьме – тьме одиночества, которая, по версии Амоса Оза, сопровождает не только его самого и персонажей «Повести о любви и тьме», но и человека вообще, то есть всех нас, читателей – как «правильных», то есть согласных с Озом, так и «неправильных», то есть не согласных. Но может ли быть иначе, если речь идет о человеке, полностью замкнутом на самого себя? Что находится там, внутри такого Амоса Оза? До декабря 2018-го об этом еще можно было спорить, но все сомнения отпали, когда больничный патологоанатом сделал первый надрез. Внутри оказались внутренности, жидкости, газы, тьма, и ничего более (метастазы не в счет). То есть тьма все-таки была, хотя и исчезла при вскрытии под лучами сильных прозекторских ламп. В этом смысле ушедший от нас лауреат ничем не отличался от других почивших homo sapiens.

Иными словами, внутренняя тьма действительно сопровождает каждого из нас – но только в чисто анатомическом смысле. Потому что снаружи – не только лампы прозекторской. Снаружи – поистине праздник света. Снаружи – солнце, и луна, и звезды, и светляки в кустах, и костер на берегу, и свеча на столе, и зигзаг молнии на полнеба. Снаружи – уличные фонари и детские фонарики, освещенные окна человеческого жилья, фары автомобилей, прожектора поездов и мерцанье городских витрин. Снаружи – блеск глаз, сияние улыбки, свет знания под абажуром настольной лампы, и даже проблеск внезапной мысли, догадки, открытия, внезапно вспыхнувший в твоем мозгу, подсказан тебе светлой соразмерностью мироздания, то есть пришел не изнутри, а снаружи.

Никто не мешает человеку уставить взгляд в собственный ливер, в свою скучную, полную неприятных запахов тьму, окутаться ею, погасить взгляд и стонать об одиночестве и отчуждении. Вот только зачем? Свет – в причастности. В причастности к тому, что пребывает снаружи. И чем сильнее, чем глубже это чувство причастности, чем шире и прочнее его область, тем больше света, больше счастья в каждой отдельной человеческой жизни. В противостоянии бледнолицых, но сопричастных своей мечте шлимазлов-клаузнеров и загорелых, но окутанных тьмой себялюбия и эгоцентризма «амосов озов» и «аси даянов», я безусловно на стороне первых. На стороне света и любви. На стороне повести о любви и свете.

(полный текст эссе одним куском можно прочитать на моем сайте)
foto

Повесть о ненависти и тьме - 4

Продолжение 5-серийного мини-доку-сериала о покойном писателе Амосе Клаузнере-Озе и социально-психопатическом типе, ярким представителем коего он был в течение всей своей жизни.

Серия №4 (начало здесь)

IV
Этот уход нельзя назвать бегством: подросток совершенно осознанно перешел на сторону победителей – туда, где лучше, легче, перспективней, сытней. Туда, где не нужно читать на 18 языках («гениальный» мальчик не сделал ни малейшего усилия, чтобы если не перенять, то хотя бы немного понимать малую часть языков, на которых дома говорили родители: идиш, польский, русский, немецкий…), где господствует снисходительное презрение не только к «галутной учености», но к учености вообще, где практический опыт загорелых невежд и умение работать загорелыми локтями ценится намного больше, чем энциклопедические знания бледнолицых интеллигентных шлимазлов.

Нельзя и назвать это выходом из тюрьмы на свободу. Превратившись в Амоса Оза, Амос Клаузнер ничуть не изменил своего прежнего мнения о тьме одиночества, которая окутывает каждого человека, и экзистенциалистская концепция отчуждения, вовремя перенятая у старших европейских товарищей, пришлась ему весьма по душе. Собственно, эгоцентризм, в котором рос и воспитывался мальчик, его неспособность к эмпатии тоже представляют собой вид отчуждения – отчуждения от человеческой сущности. Подросток Амос Клаузнер-Оз не вышел из тюрьмы – он всего лишь перебрался в другое ее крыло – более просторное, с мягким режимом и хорошим питанием. Но ненависть к прежней камере осталась, многократно усугубленная семейной трагедией.

Трудно сказать, как сложилась бы судьба мальчика, не покончи его мать самоубийством, когда Амосу оставалось каких-то два-три месяца до бар-мицвы. Возможно, тогда он не бросил бы ради кибуца семью, которая возлагала на него такие надежды – или сделал бы это намного позже, после армии. Любил ли он мать? Не знаю – во всяком случае, по тексту этого не заметно. Да, из всех родных и близких маленького кандидата в психопаты лишь образ матери не выглядит в книге карикатурным, лишь в ее адрес не слышится насмешек и ядовитых уколов, лишь она не представлена нелепой галутной недотепой. Возможно, именно поэтому она остается в «Повести» смутным бесформенным облаком, лишенным каких-либо определенных качеств. Похоже, что Оз-писатель научился рисовать лишь угловатые карикатуры – чем уродливей, тем охотней – и попросту не умеет работать с теплыми красками и плавными линиями.

Какой была Фаня Клаузнер, урожденная Мусман? Если ориентироваться лишь на изложенные в книге факты, мать Амоса страдала от хронических депрессий, бессонницы и головных болей. Работала эпизодически – давала частные уроки, но большей частью сидела дома, уставившись в книгу, или встречалась с подругами из прошлой жизни – одноклассницами времен еврейской гимназии в Ровно (тогда еще польском). Девушкой сочувствовала крайне левому движению «Хашомер Хацаир», но вышла замуж за убежденного бейтариста-ревизиониста. В политические споры никогда не вступала: то ли разуверилась в сталинском социализме, то ли притворялась безразличной, то ли и в самом деле не придавала значения этим вопросам. В общую беседу почти не вступала. Если и обладала склонностью к искусствам или какими-либо талантами, никак их не проявляла.

Мрачные сказки, которые она рассказывала сыну на сон грядущий – по-видимому, придумывая их сама – оставляют странное впечатление, вполне, однако, согласующееся с образом изломанной, склонной к депрессии, меланхолической натуры. Скорее всего, Фаня Мусман действительно жила во тьме, в черноте (собственно, слово «меланхолия» в своем греческом оригинале это и означает: «черная хандра, черная желчь»). Возможно, именно наблюдение за матерью – самым близким и родным существом – окончательно убедило мальчика во всевластии тьмы, отделяющей каждого человека от других, столь же темных и одиноких. Тьмой матери была хандра, отчуждение от мира посредством отказа от каких-либо контактов с ним. Тьмой отца – по крайней мере, с точки зрения Амоса – был полный отрыв от практической жизни, витание в облаках идей и идеалов, то есть отчуждение посредством отрицания реальности.

Конечно, на посторонний взгляд, родители Амоса абсолютно не подходили друг другу. Исаак Бабель писал в «Конармии» о двух типах евреев: южных, «жовиальных, пузатых, пузырящихся, как дешевое вино», и галицийско-волынских, чьи движения «несдержанны, порывисты, оскорбительны для вкуса, но сила их скорби полна сумрачного величия, и тайное презрение к пану безгранично». Одессит Арье Клаузнер принадлежал к первому типу; уроженка Волыни Фаня Мусман – ко второму. Это не значило, что они вовсе не могли ужиться вместе, но разница тем не менее бросалась в глаза и впоследствии послужила поводом для обвинений в адрес Арье со стороны родственников Фани. Они были убеждены, что именно его невнимание и эгоизм довели жену до самоубийства, и вторичная женитьба Клаузнера по прошествии всего лишь одного года после похорон, еще больше утвердила их в этом мнении.

Как эта трагедия повлияла на тринадцатилетнего Амоса? Самым кардинальным образом. В семье и за столом во время «умных бесед» мать была его единственным тайным союзником – или он полагал, что была. Она никогда не сказала бы этого Амосу, но он не сомневался, что Фаня презирает Клаузнеров и тюрьму, в которую заточена вместе с сыном, ничуть не меньше, чем он. Презирает их фальшь, презирает неуместность их речей, жестов, стихов, идеалов. Он думал, что лишь этот молчаливый сговор позволяет им обоим выстоять против тьмы. Поэтому добровольный уход матери поначалу вызвал в подростке даже не горе, а гнев – гнев на нее, нарушившую негласный союз, предавшую сына, оставившую его наедине с презренными клоунами.

Но с течением времени чувство гнева уступило место другому чувству, более сильному и долговременному – ненависти. По мнению Амоса, на самом деле Фаню Мусман-Клаузнер убили не проглоченные ею таблетки, а тюрьма: невыносимый карцер кухни, тюремный туннель коридора, арестантские дворики квартала Керем Авраама, хищная паучиха-Иерусалим, неблагодарная Страна, грубо обманувшая ожидания героев, искренне любивших ее на расстоянии. Последнее, кстати, относилось и к отцу, который, как ни старался, так и не смог получить вожделенное место преподавателя на университетских кафедрах Израиля. Думая об этом, Амос на время забывал о своем презрении к папаше-шлимазлу и вспоминал о его необыкновенной памяти, знании языков и несомненном таланте ученого. Получалось, что тюрьма-Иерусалим, тюрьма-Израиль и тюрьма-Сионизм сгубила обоих его родителей: убила мать и ввергла в незаслуженное ничтожество отца. Ну как тут было не преисполниться ненависти?

В течение всей оставшейся жизни Амос Оз мстил тюрьме-губительнице, консолидируясь с ее врагами и не упуская случая навредить. Любопытно, что при этом он парадоксальным образом лез из кожи вон, дабы оправдать давние надежды и предсказания бледнолицых профессоров. О чем он думал, когда ему, подобострастно кланяясь, вручали диплом почетного доктора Тель-Авивского университета, куда в свое время отказались принять его отца? О том, что он наконец-то отомстил за папу? А может, принимая награду под другой фамилией, он мстил как раз не университету, а отцу, которого предал и выбросил из жизни, – отцу, который мечтал, что гениальный сыночек прославит семью? Или оба ответа верны, ибо в обоих случаях неослабевающим движителем его внутренней тьмы, клубящейся в том месте, где у других пребывает душа, была ненависть – ненависть ко всему, что живет, растет, радуется и любит. Ненависть к семье, к родителям, к дому, к городу, к Стране, к миру. Ненависть ко всему, без исключения.

(окончание следует...)
foto

Повесть о ненависти и тьме - 3

Продолжение 5-серийного мини-доку-сериала о покойном писателе Амосе Клаузнере-Озе и социально-психопатическом типе, ярким представителем коего он был в течение всей своей жизни.

Серия №3 (начало здесь)

III
Тут время объясниться, ответив на неизбежный вопрос – зачем вообще я взялся анализировать личность писателя? Ведь это, как утверждают многие, в том числе и Амос Оз, «неправильно» в принципе. Ответ, на мой взгляд, очевиден.

Во-первых, у нас попросту нет более достоверного способа судить об общих проблемах взросления, воспитания и формирования индивидуальности, кроме как по исповедям, написанным литераторами. Потому что прочие люди исповедуются разве что давшим клятву о неразглашении священникам и психиатрам, да и то устно, косноязычно, часто не умея выразить себя словами. Зато в случаях Августина Блаженного и Жан-Жака Руссо (с их «Исповедями»), Льва Толстого и Максима Горького (с их «Детством»), а также десятков других подобных им авторов и текстов мы получаем максимально достоверный «портрет художника в юности», хорошо продуманный, точно сформулированный и тщательно отредактированный самоцензурой, где даже хитрости, умолчание и приукрашивание не менее прозрачны и красноречивы, чем откровеннейшие признания. Автобиографический том Амоса Оза – пусть и не краеугольный, но отнюдь не лишний кирпич в стене таких «антропологически полезных» автопортретов.

Во-вторых, Амос Оз – один из типичных представителей т.н. Третьего, постсионистского поколения в современной истории Эрец Исраэль, считая от первопроходцев Ховевей Цион, БИЛУ и Второй волны алии (если, игнорируя некоторые различия, объединить их в Первое поколение сионизма) и их детей-пальмахников, уроженцев Страны, сменивших затем отцов-основателей у руля новорожденного государства (Второе поколение). Так, в семье Даянов, где эти культурно-исторические этапы выражены наиболее ярко, «поколением №1» будут Шмуэль и Двора Даяны, основатели первых кибуцев и мошавов на Кинерете и в Изреельской долине; «поколением №2» – их дети, в том числе легендарный вояка Моше Даян; а «поколением №3» – их внуки, кинорежиссер Аси Даян и литератор Йонатан Гефен – ярые антисионисты, объективно работающие на разрушение государства, построенного их дедами и отцами.

В израильской реальности подобные цепочки отнюдь не исключение – скорее, правило. Как это вышло? Каков генезис этого явления? Каким образом пылкая любовь к Сиону и безоглядная готовность к самопожертвованию во имя национального возрождения вдруг, одним махом превратились в яростную ненависть и ядовитую злобу – вплоть до союза «перековавшихся» сынов с самыми отъявленными врагами отцов, причем, еще при жизни последних? «Повесть о любви и тьме», которую впору переименовать в «Повесть о ненависти и тьме», дает, как мне кажется, ответ на эти вопросы – по крайней мере, частичный.

Не знаю, в какой момент жизни мальчика Амоса Клаузнера, родившегося в Иерусалиме в мае 1939 года, эта ненависть прорвалась наружу. Если судить по книге, Амосу никогда не нравился родной город (хотя, возможно, это поздняя реконструкция намеренно модифицированного сознания). «У нас в Иерусалиме ходили, как ходят на похоронах», – пишет он, и это еще далеко не самое худшее. Вот, к примеру: «Иерусалим – старая нимфоманка, которая выжимает без остатка – прежде чем отбросить с зевком – одного любовника за другим; хищная паучиха, пожирающая совокупляющихся с нею…»
Тут самое место написать: «зато ему нравился…» – но писать нечего. На страницах «Повести» вы не найдете симпатии к другому городу, местечку, поселку, кибуцу. Собственно, симпатии/эмпатии там нет ни к чему и ни к кому, за исключением одного-двух объектов кратковременной детской-подростковой влюбленности – объектов, конечно, взрослых, ибо со сверстниками мальчик не общался вовсе.

Понятно, что в младенческом возрасте Амосу вряд ли приходили на ум нимфоманки и совокупления; Иерусалим, да и мир вообще замыкался для него в рамках семейной квартиры. Описывая ее, Оз использует исключительно тюремные образы и ассоциации. Кухня «напоминает карцер» (это сравнение повторяется несколько раз); коридор – «туннель, прорытый для побега из тюрьмы», дворик – «арестантский»; даже тусклая лампочка «заключена» (на иврите коннотация этого глагола с тюрьмой выглядит еще ярче) под решетку.

Иными словами, мальчик проживает в тюрьме, в дышащем смертью и отчуждением городе – по крайней мере, так ему кажется. При этом Амос – единственный и любимый сын двух высокообразованных выходцев из Восточной Европы. Отец, Арье Клаузнер, отпрыск авторитетнейшей одесско-вильнаистской семьи, племянник знаменитого культуролога профессора Йосефа Клаузнера, выпускник двух университетов (Вильны и Иерусалима, впоследствии – докторант Лондонского), владеющий «то ли 17-ю, то ли 18-ю языками», обладатель энциклопедических знаний и необыкновенной памяти. Мать, урожденная Фаня Мусман, дочь богатого мельника из Ровно, изучавшая литературу и философию в Пражском и Иерусалимском университетах. Оба не могли надышаться на сына. В те годы еще не считалось за грех отвесить ребенку затрещину или угрожать ему ремнем, но в семье Клаузнеров о таких эксцессах речи не шло в принципе.

Мальчик рос послушным, даже смирным ребенком. Впрочем, между строк «Повести» отчетливо сквозит подавленная неприязнь к этому послушанию. Всякий раз, когда Оз описывает процесс передачи малолетнего Амоса под временный присмотр какой-либо соседской семьи, он сопровождает рассказ занудными наставлениями, которые приходится выслушивать мальчику (а вслед за ним и читателю): веди себя хорошо, не заговаривай первым со взрослыми, не повышай голоса, не забывай говорить спасибо… и т.д., и т.п. Мальчик слушает, мальчик кивает, мальчик исполняет, но, скорее всего, в стенах тюрьмы внешнего смирения бурлит вулкан гневного протеста. Иначе не объяснить дикие выходки, совершенно не подходящие для такого образцового ребенка, которыми он разражается ни с того, ни с сего. То принимается истерически хохотать во время взрослого собрания, то лезет на дерево и едва не убивает стоящего внизу малыша, то отчебучивает еще что-нибудь в том же духе.

Маленький Амос одержим страстью к порядку, к упорядочиванию, к распределению и раскладыванию вещей по ранжиру, по росту, по величине, по алфавиту. Это может быть что угодно: канцелярские скрепки, книги, карандаши. Так он обычно и играет: в одиночку, на коврике, расставляя и моделируя. Игрушек у мальчика нет. Писатель объясняет это отсутствием денег, что звучит неубедительно: любимые мишки, куклы, сабли, барабаны, машинки, совочки и ведерки есть у детей самых бедных бедняков – не покупные, так самодельные. Мне видится правдоподобным другое объяснение: плюшевый мишка потому и называется любимым, что его любят. А с любовью, с симпатией и эмпатией у Амоса, как уже отмечено, большая проблема.

У героя «Повести о любви и тьме» нет любимых игрушек, потому что нет ничего любимого – нет вообще. Зато есть одиночество (именно его Оз именует «тьмой»), есть тюрьма родительского дома и решетки образцового послушания, есть обсессивная страсть к наведению порядка и почти физическая боль, когда взрослые безжалостно сметают с коврика расставленные там скрепки и карандаши или перетасовывают трудолюбиво упорядоченные книги. Легко представить, как он потом третировал домашних, когда сам стал взрослым. Уж не в том ли заключалась вина Галии Оз, что она склонна была бросать на пол конфетные фантики или не класть на место тарелку, книжку, ручку?..

Одиночество. Полное отсутствие друзей. Отсутствие игрушек. Отсутствие эмпатии. Редкие, но дикие выходки на фоне общей репутации примерного, образцово воспитанного мальчугана. Обсессивная страсть к наведению порядка. Как хотите, но это почти законченный портрет кандидата в психопаты. Если до прочтения «Повести» я не знал, как относиться к обвинениям в садизме, прозвучавшим в адрес Амоса Оза из уст его младшей дочери, то теперь верю каждому ее слову.

Мальчик определенно предпочитал общество взрослых. Детей-сверстников в книге нет вовсе, если не считать арабскую девочку, внедренную в сюжет из явно идеологических соображений. Есть еще шалуны-несмышленыши, ползающие под «взрослым» столом – их добрый мальчуган Амос вслепую пинает ногами – куда попадет. Но куда подевались другие? Были ведь и одноклассники, и соседи, и уличные компании. Судя по тому, что Амос хорошо знал современный детский и уличный жаргон, он довольно тесно общался со сверстниками – но, скорее, по необходимости, вынужденно. И, видимо, это общение было не из приятных – а иначе как объяснить полное отсутствие его следов в 600-страничной повести о детстве? Это как раз тот случай красноречивого умолчания, о котором я говорил выше. Хотя иногда легкой тенью – на сей раз без каких-либо детальных подробностей – мелькают в тексте упоминания о насмешках и обидах, а также о жестокой групповой травле, из которой будущий классик выходил весьма своеобразно, но вполне по-психопатски: с диким воем впиваясь зубами в мясо собственной ладони. Оторопевшие дети разбегались, потому что правило детских компаний во всех странах и во все времена гласит: с психами лучше не связываться. Может быть, этим и объясняется полное отсутствие друзей?

Зато взрослые… о, взрослые дружно полагали Амоса хорошо воспитанным, интеллигентным и в высшей степени талантливым мальчиком. И это были не «просто взрослые». В доме отцовского дяди профессора Клаузнера или за столиками кафе на улице Бен-Йегуды собирался цвет тогдашней либерально-консервативной интеллигенции, птенцы гнезда Жаботинского. Выдающиеся поэты Шауль Черниховский и Ури-Цви Гринберг. Профессора, ученые, властители дум, писатели и историки… К концу тридцатых годов нацистская Европа выдавила из своих границ тысячи великих еврейских талантов – некоторые из них, не достав американских виз, нашли убежище в Земле Израиля. Погостив у дяди, Клаузнеры заходили к живущему через улицу Шмуэлю-Йосефу Агнону, будущему Нобелевскому лауреату.

Маленький Амос сидел за столом вместе со всеми, слушал многочасовые разговоры, наблюдал столкновение мнений. Вряд ли он понимал многое (к тому же разговор то и дело переходил на другие, неизвестные мальчику языки), но безупречно изображал умный вид. Он выучил несколько общих фраз, годных на все случаи жизни, и успешно пускал их в ход, когда спорщики, отчаявшись прийти к общему мнению, в шутку обращались за решением конфликта к «младенцу, устами коего глаголет Истина». Амос напускал на себя важность Дельфийской пифии и произносил с расстановкой что-нибудь вроде: «Цель достигается либо своим, либо чужим оружием». Наступала потрясенная пауза.
– Вот видите! – восклицал кто-то. – Я говорил то же самое!
– Ты утверждал прямо противоположное! – возражали оппоненты, и немедленно разражался новый спор о том, как трактовать мнение оракула.
– Если не ошибаюсь, Амос сдул эту фразу у Макиавелли, – со смехом замечал Арье Клаузнер, самый эрудированный из гостей.
– Немудрено! – отвечали ему. – Когда этот малыш подрастет, он будет великим умом, который заткнет за пояс не одного Макиавелли!

Мальчик слушал и пыжился от гордости. Ко всему прочему, он остался единственным продолжателем славного рода мыслителей и ученых: Бог не дал детей профессору Йосефу Клаузнеру, а старший брат отца – доцент Вильнюсского университета – был вместе с семьей расстрелян нацистами в Понарском лесу. Предполагалось, что именно маленький Амос не просто подхватит знамя Клаузнеров, но вознесет его на качественно новую высоту, реализовав на практике то, что не удалось отцу – столь же скромному, сколь и талантливому человеку.

Конечно, парню нравилось назначение в будущие гении – настолько, что со временем он стал с пренебрежением посматривать на расхваливающих его взрослых. Если уж они, которым по возрасту положено быть умнее и опытней восьмилетнего сына, внука, внучатого племянника, превозносят его так неумеренно, то что это говорит о них самих? Нормальные взрослые ведут себя совершенно иначе: с ними не стоит задирать нос, если не хочешь получить щелчка.

А эти, если приглядеться, не заслуживают ничего, кроме презрения. Образы профессора Клаузнера и его высокомудрых гостей нарисованы Озом карикатурно, без тени симпатии. Он постоянно подчеркивает комичность и нелепость их поведения, их речей, их безнадежно галутного облика. Вот профессор, абсолютно беспомощный в быту и раздражающий своими бесконечным занудным многословием. Вот дед Александр, сочиняющий вдохновенные стихи о священных камнях Иерусалима – а камни-то на деле просто грязны – и это еще там, где они есть, ведь реальная улица квартала Керем Авраама даже не вымощена на всю свою длину. Вот отец – восторженный шлимазл, ничуть не уступающий в позорной бытовой неумелости своему выдающемуся дяде-профессору. И кстати, уж профессор-то мог бы пристроить племянника на кафедру университета, чтобы тот не прозябал на ничтожной должности библиотечного чиновника. Мог бы, но не пристроил – ну как не презирать такое прекраснодушие?

Все они в один голос славят строителей Новой Страны, первопроходцев, воинов и земледельцев, но далеки от них, как сказочный вымысел от грубой земной реальности. Настоящие герои живут в кибуцах и мошавах; их загорелые руки сжимают цевье винтовки и черенок заступа, их загорелая грудь открыта ветрам современности, на их загорелых лицах – победительная улыбка. Вообще слово «загар» и производные от него встречаются в «Повести» поразительно часто.

Похоже, что в глазах Амоса – как подростка из Керема Авраама, так и венценосного автора шестидесяти лет от роду – именно загар служит главным признаком «правильности»: «правильных» героев, «правильных» евреев, «правильных» читателей. Клаузнеры и иже с ними – то есть те, кто, «как на похоронах», ковыляют по арестантскому двору тюрьмы (то есть Иерусалима, Страны, Европы, мира вообще) – непременно бледны скорбной тюремной бледностью. А вот «правильные» столь же непременно покрыты ровным красивым загаром. Неслучайно, перейдя затем в кибуц, своей первостепенной задачей Амос посчитал срочную необходимость загореть.

Возникает вопрос: если он, гениальный мальчуган с великим будущим, должен сменить «бледных» родителей и дедов на пороге новой жизни, то что они, спрашиваются, делают здесь? Зачем эти бесполезные нелепые шлимазлы, раздражающие своей никому не нужной ученостью, цепляются за жизнь и занимают место, по праву принадлежащее ему, наследнику? Когда уже оно вымрет, это галутное поколение пустыни? А если оно не вымирает само, то отчего бы не подтолкнуть, не помочь ему в этом? И это не просто слова: в одной из последних глав «Повести» Оз напишет, что на 15-ом году жизни «убил отца, убил Иерусалим, взял другое имя и ушел в кибуц, подальше от остатков прошлого мира».

продолжение следует...