puzzleExists

Обычные люди

Доступен к скачиванию мой новый (исторический) роман "Обычные люди" о современном периоде становления еврейского ишува в Эрец-Исраэль. Он предназначен в первую очередь для тех, кто не хотел бы путать «Хашомер Хацаир» с «Хашомером», «Хапоэль Хацаир» с «Хапоэлем», «Хакибуц» с кибуцем, Шохата с Резником, Маню Вильбушевич с Манькой-налетчицей, Лукачера с Лукачем, а Вторую и Третью волны алии с, соответственно, «Колбасной» и «Сырной».
Как я обнаружил, разные степени такой неосведомленности свойственны не только жителям диаспоры или новым (и относительно новым) гражданам Израиля, но также и тем, кто окончил здесь местную школу.

Хотелось бы также надеяться, что книга будет интересна и более продвинутому в историческом плане читателю, поскольку от традиционной компиляции общеизвестных фактов ее отличает еще и авторская версия чисто человеческих мотивов, которые двигали действующими лицами – пусть и знаменитыми, но, в конечном счете, обычными людьми, а вовсе не эпическими гигантами и идеальными героями, какими их частенько представляют.
foto

(no subject)

Дорогие владельцы Кинделов, Айфонов и прочих читалок, а также читающие по старинке (то есть - с экрана РС)!
Желающие приобрести мои электронные тексты - как те, которых пока еще нет на пиратских сайтах, так и те, которые уже плавают (обычно - в искореженном виде) по всевозможным флибустам, либрусекам и журнальным залам, приглашаются на мой сайт "Холмы Самарии" (а выехавшие на ПМЖ в Facebook - в тамошний магазин).
foto

Свидание

Ниже - стихо-прозаическая фантазия на тему известной ивритской песни, автором которой я намерен בס"ד заняться в ближайшие месяцы. Кто сможет догадаться, о ком идет речь?

Я стою на перроне в Тель-Авиве. Я еду в Хайфу. Я еду к тебе, на свидание с тобой. Это будет поистине офигенное свидание. Поистине офигенное… – от одной мысли о тебе у меня сводит губы. Ты, тебе, тобой… – эти коротенькие местоимения – «вместо имени я» – безразмерны, потому что должны вместить не просто твое имя, но огромную тебя, и это им удается, хотя и непонятно как. Ведь ты повсюду, куда ни посмотри: в слоистом воздухе, в потной жаре, в выгоревшем до желтизны газоне, в расхлюстанных солдатах, волочащих по платформе свои китбэги. Я вижу тебя в каждой девушке – к примеру, не могу оторвать глаз от той блондинистой солдатки, потому что она вылитая ты, хотя и не такая красивая, ниже ростом и без твоей медлительной грации. К тому же твои волосы не светлые, а черные, блестящие, с пушистым отливом. В общем, если присмотреться, она не похожа на тебя ничем, кроме того, что существует в пространстве, которое заполнено тобой.

И я отворачиваюсь, чтобы не обижать блондинку, потому что никакая женщина не любит, когда, глядя на нее, думают о другой. Но для меня-то ты не другая – для меня ты – всё, весь этот мир, включая блондинок, воздух, жару, газон и китбэги, и отвернуться от всего этого сразу невозможно в принципе, так что волей-неволей кого-нибудь да обидишь. А мне не хочется сейчас ссориться даже с мухой – во-первых, потому что муха – тоже ты, и, во-вторых, потому что у меня праздник, и не стоит портить его чьими-то мушиными обидами. Я еду на свидание – поистине офигенное свидание – до обид ли тут, сама посуди?

Поезд запаздывает. Солдаты укладываются покемарить – кто на мешке, а кто и прямо на асфальте. Их избалованные постоянной заботой винтовки бережно сдвинуты на живот и для надежности прикрыты ладонью – так мать сохраняет контакт с младенцем, чтобы вовремя уловить любое его движение. Моя рука тоже рефлекторно дергается за спину, как будто там и сейчас висит облезлый от неумеренной чистки «узи». Некоторые привычки, черт бы их побрал, не вытравишь до самой смерти. Я отворачиваюсь и представляю, как в это же самое время ты, может быть, стоишь на перроне в Хайфе, собираясь ехать ко мне.

О чем ты думаешь сейчас, какие мысли крутятся под черными блестящими волосами с пушистым отливом? Что ты чувствуешь? Наверно, в Хайфе еще жарче, чем в Тель-Авиве; прозрачная капелька стекает по твоей шее в ложбинку между ключицами, а потом, помедлив, еще ниже. Я провожаю ее взглядом, и голова моя плывет и кружится, облетая перрон и солдат, валяющихся там, как бревна после наводнения. В моих ноздрях – запах твоего тела; ты так долго работала в апельсиновых рощах, что твой пот пахнет оранжадом, как роса на цитрусовых плодах. Если бы мой язык мог дотянуться до Хайфы, я слизнул бы эту капельку… Только дай мне волю – и я вылижу тебя всю, как умирающий от жажды в пустыне вылизывает камень, покрытый ночной влагой. Как долго человек может прожить без воды? Как долго мы с тобой в разлуке? Удивительно, что я еще жив… У нас будет поистине офигенное свидание.

Не знаю, как там у тебя в Хайфе, но у меня в Тель-Авиве подходит поезд. Он поразительно красив, просто глаз не отвести – ведь его единственное назначение – отвезти меня на свидание, поистине офигенное свидание, а значит, он в принципе не может быть иным. Солдаты нехотя встают, подтягивая друг друга в вертикальное положение свободной от оружия рукой за другую, свободную от оружия руку, подхватывают опостылевшие китбэги-кибитки и волокут их к вагонным дверям. Я рефлекторно оглядываюсь и мотаю головой: у меня нет ни китбэга, ни винтовки, ни командира. Сегодня я налегке, легче пуха, и мне плевать на любых командиров, включая самого начальника Генштаба, потому что меня ждешь ты, а это важнее всего на свете.

Я устраиваюсь у окна и представляю, как ты тоже садишься в поезд, идущий навстречу, их Хайфы в Тель-Авив, и солдаты в твоем вагоне не перестают коситься на твою неописуемую красоту – только коситься, потому что боятся взглянуть прямо, чтобы не обжечь сердце. Как ты помнишь, я и сам довольно долго не осмеливался, пока ты не сказала, что не любишь косоглазых, а когда я ответил про ожог сердца, рассмеялась: ну и что, мол, подумаешь, экая важность, нашел что беречь; и я взглянул, и теперь у меня в груди тлеющий уголек; ну и что, экая важность… Тем не менее, я жутко ревную тебя к солдатам в твоем вагоне, ревную к поезду, к машинисту, к рельсам дороги, к небу и к жаре, которая выдавливает в ложбинку между твоими ключицами прозрачную капельку оранжада, недоступную моему жаждущему языку.

За окном твоя невидимая рука листает страницы с картинками: городские районы, пустыри, рекламные щиты, пальмы, машущие мне вслед зелеными лохмами и вереницу столбов, бегущих колонной по одному, как солдаты на тренировке. Поезд прибавляет ход, и пространство разворачивается рулоном веселенькой упаковочной бумаги в магазине подарков: его узор повторяется в ритме вагонных колес, ту-дук-тук-тук. Я никогда не дарил тебе подарков: их дешевизна казалась мне недостойной, сколько бы они ни стоили. Ты неправ, говорил мне Шалом, женщины любят подарки, пусть и самые маленькие. Наверно, так оно и есть, но у меня рука не поднималась унизить тебя какой-нибудь безделушкой, будь то колечко, ожерелье или двухсотметровая океанская яхта – особой разницы между ними я не видел и не вижу. Конечно, они отличаются в цене, но можно ли совместить цену с бесценным?

Я сижу у окна с левой стороны, и ты наверняка тоже. Но это мало что значит; когда наши встречные поезда промчатся навстречу друг другу где-нибудь в окрестностях Хадеры, мы не успеем заметить ничего – вообще ничего. На инертной сетчатке глаза не останется ни малейшего следа тепловоза, вагонов, закрытых дверей, вереницы окон и в одном из них – склоненной к стеклу черноволосой головы с пушистым отливом. Вместо всего этого будет лишь слитная грохочущая полоса, на секунду-другую прорезавшая упаковочную бумагу, как лезвие канцелярских ножниц. А если невовремя моргнуть или отвернуться, то не заметишь и лезвия, и в следующий момент снаружи вновь будет ритмично – ту-дук-тук-тук – разворачиваться все тот же рулон с его назойливым узором. Видимо, это и называется «в мгновение ока» – частичка времени, малая настолько, что глаз не успевает увидеть тебя, хотя ты есть. К счастью, мне не требуется ока и его мгновений – я вижу тебя постоянно, всегда и повсюду, на любых скоростях. Поэтому я уверенно закрываю глаза и, ни о чем не беспокоясь, до самой Хайфы думаю о тебе и о нашем поистине офигенном свидании.

Вокзал. Мы выходим на улицу, и души сводит судорогой от близости тел. На поверку, тела тоже не очень-то свободны: они отяжелели и словно плывут в густом непрозрачном аквариуме замедленного сна, так что я с трудом поднимаю руку, чтобы остановить такси. К счастью, таксисты зорки на клиентов, машина тормозит, и мы едем в гостиницу – молча, не смея касаться друг друга, чтобы не взорвать город термоядерным зарядом прикосновения. Мы молчим и не шевелимся, но шофер почему-то поеживается; от вас можно прикуривать, говорит он, когда я расплачиваюсь, расплакиваюсь, расплавляюсь, и я киваю, но его слова доходят до меня только в лобби, едва прорвавшись сквозь чертов аквариум.

Комната 634, говорит портье и зачем-то подмигивает. В лифте я начинаю бояться, что мы не доедем, что-нибудь случится, сломается, порвется – например, откажет электричество, ведь мы вобрали в себя всю его мощь, мы два электрода, искрящих переизбытком заряда, так что на лифт может не хватить. Но как-то обходится, двери открываются, мы идем коридором, вот 634, говоришь ты, и начинаешь раздеваться прямо с порога, и сбрасываешь с себя всё уже на полпути к окну, а я замираю у двери и смотрю на твой силуэт на фоне яркого лета, стройное на ярком, пушистый отлив волос, поющая арфа бедер и полоска света между ними, как будто там у тебя еще одно солнце.

Минутку, подожди, подожди минутку, говорю я, удивляясь звуку своего голоса. Мы открываем воду, как отворяем кровь, и стоим под струями, наконец-то прижавшись, грудь на грудь, живот к животу, вминаясь телом в тело, превратившись в четвероногое многорукое многомокрое существо, всхлипывающее, стонущее, шепчущее, смеющееся. Вода смиренно обтекает нас; мы рыбы, мы дельфины, мы киты, мы горячая лава, мы гейзеры, мы изверги, извергающиеся друг в друга.

Мы стоим тут уже час, говоришь ты; откуда ты знаешь, спрашиваю я; ты смеешься: да вот же часы на стене, специально для таких как мы, часы по имени Не-пора-ли. Пора, говорю я, поднимаю тебя на руки и несу к постели, и от тебя пахнет цветами, а с пальцев стекает на ковер вода. Ты лежишь на спине, а я превращаюсь в ладонь и медленно глажу тебя всю, начиная со лба, по щекам, шее, плечам и ложбинке между ключиц с капелькой оранжада – и дальше, по груди, животу и бедрам, между которыми уже заново разгорается поутихшее было солнце. О чем ты думаешь сейчас, что чувствуешь?

Это поистине офигенное, фантастическое свидание… Перед закатом мы спускаемся к морю, на пляж. Мы стоим на остывающем песке и нюхаем соленый морской воздух, как лесные олени, как полевые волы, привыкшие к запахам земли, зелени и созревших плодов. Наши ноздри трепещут при каждом вдохе, нащупывая и слизывая соль оленьими, воловьими языками. Мы смотрим на солнце, зависшее над морем, уже касаясь его усталыми губами. Мы смотрим на солнце – ты из Тель-Авива, я из Хайфы – и наши взгляды встречаются там, в оранжевом, сочащемся оранжадом провале, на который медленно наползает, наползает, наползает туманная створка горизонта.

Ты красива так, что уголек в моей груди вот-вот взорвется, разлетится на сотню оранжевых осколков; ну и что, экая важность... Ты со мною до темноты, ты со мною всегда, тебя нет рядом, мы вместе, мы в разлуке, и мне плевать на Хайфу – как, впрочем, и на Тель-Авив. Что мне в этих пустых именах? На месте имен я держу местоимения: тебе, тобой, тебя, ты, ты, ты… Ты видишь, какое у нас свидание – поистине офигенное, правда? О чем ты думаешь сейчас, что чувствуешь? Что ты чувствуешь сейчас, сейчас, сейчас…
foto

Старая басня на новый лад

Историю о Зайце и Черепахе рассказывают детям с незапамятных времен. Возможно, что и легендарный баснописец 7 века до н.э. Эзоп, с чьим именем связывают ее авторство, всего лишь обработал уже существовавшую фольклорную фабулу. Косой хвастунишка, лучший бегун в лесу, вызванный на соревнование безнадежно медлительным Черепахой, решает вздремнуть перед финишем и в итоге, проспав, проигрывает забег. Мораль ясна: самоуверенность и зазнайство наказуемы, а упорство и вера в себя могут привести к положительному результату даже в самых неблагоприятных обстоятельствах.

Так эта басня звучала в течение как минимум 27 веков, но даже проверка столь солидным временем не гарантирует вечной сохранности. Неулыбчивая блондинка Кристал Кризи, героиня фильма «Охота» (The Hunt) рассказывает старую историю на новый лад. Заяц в этом варианте побеждает ВСЕГДА – даже когда проигрывает. Поэтому он тем же вечером заявляется в дом Черепахи, который празднует победу в семейном кругу. Зайка-зазнайка связывает хозяина, неторопливо убивает его детей, со вкусом насилует и душит жену и лишь после этого перерезает горло обезумевшему от горя хозяину. А затем садится к столу и съедает праздничный ужин.
«До последней крошки, – добавляет Кристал. – Он съедает ужин до последней крошки. Потому что Заяц побеждает ВСЕГДА».

Роль Зайца в фильме играют американские прогрессисты (гуманисты, леволибералы, демократы, просвещенная элита, адепты СветлогоБудущего™); роль Черепахи – те, кого с легкой руки «зайки» Хиллари Клинтон именуют deplorables – отсталые, недоразвитые (реднеки, мракобесы, республиканцы, гомофобы, расисты, избиратели Трампа). Черепахи подлежат истреблению – не в политическом смысле, а физически, как класс. Демократия, конечно, хорошая вещь, но лишь тогда, когда Заяц приходит к финишу первым. В принципе, его победа не оставляет сомнений: в распоряжении Косого длиннющие ноги лжи (пропаганда общенациональных СМИ), усиленное питание (бездонные карманы прикормленных миллиардеров), надежная система тренировки (промывка мозгов в школах и университетах) и «свои» судьи, расставленные по всему маршруту (чиновничий и юридический аппарат). Заяц не может проиграть, «потому что Заяц побеждает ВСЕГДА».

Забавно, что тут я практически повторил слова одного из рьяных израильских болельщиков зайки-Клинтон – бывшего консула то ли в НЙ, то ли в ЛА Алона Пинкуса. Перед выборами 2016 года он, как «видный специалист по Америке», вещал едва ли не по всем здешним каналам, с покровительственной усмешкой заверяя слушателей, что «демократы не могут проиграть чисто арифметически». Потому что Заяц побеждает ВСЕГДА.

А если вдруг Черепаха – отсталое, медлительное существо, чьи неповоротливые мысли посвящены не СветломуБудущему™, не борьбе BLMNOPRST за права LGBTXYZ, а мракобесным семейным ценностям, любимой стране, личному достоинству и свободе от заячьего принуждения – если вдруг этот воняющий рабочим потом реднек невероятным образом придет к финишу первым, то просто жизненно необходимо сжечь его припаркованный на улице пикап, разбить витрину его лавчонки, вмазать его губы в черный сапог грабителя, ворваться в дом, убить детей, изнасиловать жену, перерезать горло хозяину, а потом сесть за стол и съесть его семейный ужин до последней крошки. Потому что Заяц побеждает ВСЕГДА.

Собственно, именно это – физическое истребление, охота прогрессистов на реднеков – лежит в основе нехитрого сюжета фильма «Охота», который должен был выйти на экраны еще год тому назад (в сентябре 2019-го), но полгода пролежал на полке из-за понятной оторопи «заек» из прогрессистского новостного и культурного бомонда. Конечно, кровавых сцен там хватает (если взять за единицу измерения одно «тарантино», то «Охота» тянет как минимум на две, а то и на две с половиной тарантины). Тем, кто не в состоянии постоянно держать в голове, что на экране льется не более чем томатный сок, эту ленту смотреть не рекомендуется.

Но причина задержки была, конечно, другая. Во-первых, «Охота» представляет собой действительно безжалостную сатиру на прогрессистскую кодлу – сатиру, наполненную шуточками, за которые сегодня на улицах Сан-Франциско или Портленда можно поплатиться жизнью. Во-вторых, это фильм-предупреждение, совсем ненадолго опередивший время. Когда сценаристы Ник Кьюз и Деймон Линделёф приступали к написанию скрипта, со сторонников Трампа еще только срывали красные бейсболки. Сегодня deplorables забивают насмерть бейсбольными битами. Сегодня устраивают засады полицейским и убивают их выстрелами в упор. Сегодня банды «антифа» наводят ужас на города Миннесоты, Висконсина, Орегона и Калифорнии. Потому что Заяц побеждает ВСЕГДА.

Я не буду окончательно убивать интригу спойлерами (в фильме и так убийств – через край). Скажу лишь, что действие следовало бы закончить на несколько минут раньше – на усыпанном осколками стекла полу. Но, как известно, хеппи-энд входит в число самых непререкаемых законов Голливуда. Без него никак. Тем не менее, возвращаясь с экрана на зрительские диваны (в кинотеатры фильм практически не попал из-за эпидемии, так что, скорее всего, вы увидите его в дигитальной версии), хочется напомнить, что война уже началась. И что те полезные идиоты, которые завтра проголосуют за Зайца, совершенно зря полагают, что их оставят в стороне, удовольствовавшись отстрелом deplorables.

Эй, идиоты, слушайте мой прогноз – куда более вероятный, чем предсказания Алона Пинкуса. Да что там «более вероятный» – учитывая опыт ХХ века, этот прогноз выглядит абсолютно безошибочным; еще и поэтому ваш редкостный идиотизм так бьет в глаза. С «простых» нормальных людей только начнут, но довольно быстро оставят их в покое, загнав в безответное безропотное рабство, чтобы было кому выращивать капусту для Зайца. А вот вам, «временным союзникам», придется намного, намного хуже. И вы, без сомнения, вспомните этот абзац, когда черный Заяц с кораном под мышкой ворвется в ваш дом и, размозжив о дверной косяк голову младшего из ваших детей, приступит к дальнейшим пунктам своей постоянной программы. Потому что в краю «полезных идиотов» Заяц и в самом деле побеждает всегда.
foto

О доверии

Когда (уже не упомню, сколько лет назад – скорее всего, после депортации Ульпаны) я впервые написал, что «Биньямин Нетаниягу – несчастье для Израиля», то и не подозревал, насколько прав окажусь к концу 2020 года.

Это ведь только из-за него подавляющее еврейское большинство (по последним опросам: 72-74 мандата против 31-33) голосующее за национально-консервативные и религиозные партии, вынуждено делить власть с политическими трупами типа Амира Переца, бездарными левыми солдафонами типа Ашкен-Ганца и профсоюзными зомби типа Нисенкорна. Не подлежит никакому сомнению, что, если бы прилипшая к креслу премьера параноидальная масса волшебным образом испарилась, здесь сразу же возникло бы эффективное правительство (Беннета, Саара, Каца, Шакед, Оханы… - любого из них), способное справиться и с диктатурой судейских, и с эпидемией, и с нелегалами, и с арабскими захватами земель, и с бедуинским воровством, и с обнаглевшим ХАМАСом.

Но масса, увы, не собирается испаряться, а напротив, продолжает упорно цепляться за стул во главе правительства национального паралича, единственный raison d’etre коего заключается в поддержании жизнедеятельности Биньямина-палач-Амоны-Нетаниягу, подмявшего под себя Ликуд. Получается, что всего-навсего один человек держит в заложниках всю Страну – всех нас, нас с вами. Держит – и в ус не дует! Но дело, увы, не только в этом. Едва ли не самым страшным следствием многолетнего правления БпАН стало то, что он приучил общество к вранью. К откровенному, нескрываемому, очевидному вранью, которое воспринимается большинством израильтян как должное.

Обычно в этом месте «умудренные жизненным опытом» оппоненты удивляются моей наивности: известно, что политики врут, причем, врут всегда. Нет, отвечаю я, не всегда. Понятно, что, придя к власти, любой политик сталкивается с реальностью, которая, как правило, не позволяет ему в полной мере выполнить предвыборные обещания. Мне представляется нормальной ситуация, когда человек пробует осуществить обещанное, но у него не получается под давлением обстоятельств. В этом случае его можно назвать неудачником, но никак не лжецом. Неудачливого политика можно заменить на следующих выборах или дать ему вторую попытку.

Однако в случае с БпАН мы имеем дело с принципиально иным вариантом: он раз за разом обещает, НЕ СОБИРАЯСЬ выполнять обещанное. Хуже того: обещает, СОБИРАЯСЬ выполнять нечто прямо противоположное обещанному! БпАН врет преднамеренно, осознанно, целенаправленно. Это известно уже всем, включая его самых рьяных сторонников. Правда, последние предпочитают именовать вранье своего кумира «далеко идущим планом» и «гениальной шахматной комбинацией». Мол, это только на первый взгляд вранье, а на деле – политическая хитрость! Но суть при этом та же: даже заклятые фанаты БпАН всегда имеют в виду, что из его сахарных уст изливается что угодно, кроме правды.

Проблема, однако, в том, что страна – любая страна – нуждается в некоем минимальном уровне доверия к власти, то есть к правительству и к политическому лидеру. В обычное время несоблюдение этого требования сказывается не слишком сильно, но в периоды кризисов, когда общество особенно нуждается в консолидации и единстве, отсутствие доверия – прямой путь к катастрофе. Именно в такое положение Страна попала сейчас, во время эпидемии. Нас в течение десятилетия приучали к вранью, и теперь мы, соответственно, не верим ни единому слову. Не верим БпАН, не верим его министрам, не верим профессорам, не верим депутатам, не верим дикторам новостей… - не верим никому, включая самих себя.

Мы смотрим на экран ТВ, где косоглазый от лжи премьер в очередной раз «обращается к народу». Мы слушаем его опостылевшие фальшивые интонации, видим его бегающий взгляд, вспоминаем, сколько раз этот патентованный мошенник уже обманул нас, и точно знаем: врет. Он опять врет, а значит, можно с гарантией наплевать на все, что он говорит... Это ли не несчастье в ситуации, когда выход из кризиса напрямую зависит от готовности граждан ПОВЕРИТЬ в необходимость исполнить определенные указания?
foto

Людоедские валенки

В который уже раз в русскоязычном дискурсе по обе стороны Атлантики вспыхивает обсуждение печально известного стихотворения «Валенки», авторство которого приписывается покойному Иону Лазаревичу Дегену. Очередное обострение произошло сейчас, после опубликованной в июльском номере «Нового Мира» статьи проф. И.Н. Сухих, которая вызвала рефлекторную реакцию мнимых «защитников» Иона Лазаревича, проживающих, по иронии судьбы, плечом к плечу с внуками тех, от кого юный танкист Деген защищал свою Советскую Родину. Теперь настало время защитить его самого – защитить от навязанной ему связи его судьбы и творчества с этим скандальным восьмистишием – постыдным этически и ничтожным эстетически.

Утверждаемое в священной Книге человеческое Богоподобие – залог нашей способности служить мостиком между Создателем и реальностью мира, заведомо построенного на пожирании других – в том числе и себе подобных. Именно поэтому мы не можем полностью избавиться от людоедства, но не должны и позволять ему овладеть нашим существом. Человеческая жизнь священна. С этой двойственностью трудно смириться, в ней нелегко разобраться. Нелегко, но необходимо.

Нам должна быть отвратительна людоедская ментальность, предполагающая утилитарность и взаимозаменяемость людей, грошовую ценность их бытия. Нам, вышедшим из страны Советов, она знакома более чем. Советские руководители и советские генералы, измерявшие доблесть вверенных им строек и армий количеством израсходованного «пушечного мяса», советские историки и поэты, восхвалявшие эти чудовищные преступления, советские люди, дружно подпевавшие им… – всё это – проявления людоедской ментальности, нуждающейся не только в основательном искоренении, но и в постоянной прополке.

Три года назад, сразу после кончины Иона Дегена, Сеть наполнилась ужасающим текстом, который был (предположительно) написан семнадцатилетним мальчиком, не слишком осознающим людоедский смысл написанного. «Стих» цитировали в качестве похвалы, как памятник ушедшему, как след, оставленный им в грядущих поколениях. Этот шум казался мне тогда – как и сейчас – величайшей несправедливостью по отношению к Иону Лазаревичу – удивительному человеку, чьим главным качеством было упрямое утверждение своего личного человеческого достоинства. Это и стало его памятником, его следом, его славой – человеческое достоинство. Достоинство – а не советская, недостойная человека ментальность, кровавой лужей разлитая по «стихотворению» «Валенки».

Неспроста сам Деген не любил, когда ему напоминали об этом тексте. Но, увы, было уже поздно – не вырубишь и топором. И эта, повторю, величайшая несправедливость сильно задевала меня в те дни. Хотелось заткнуть уши, лишь бы не слышать несущееся со всех сторон: «валенки… валенки… валенки… гениальное стихотворение… правда о войне… валенки… потрясающе… валенки…»

Валенки восхваляли «Валенки» и, восхваляя, ожесточенно набрасывались на тех, кто осмеливался хотя бы полусловом усомниться в адекватности этого кощунственного шума – в том числе и на меня. Позже, проанализировав случившееся, я пришел к выводу, который кажется мне наиболее вероятным. «Адекватными» двигал стыд. Стыд за «ватную» часть своей «адек-ватности». Стыд за то, что стихотворение, подобное «Валенкам», могло вызвать их восхищение. Стыд за то, что они могли хвалить такое, одобрительно цокать языком, послушно вторить болтунам и конъюнктурщикам. Стыд за людоедскую часть собственной ментальности. А уже вследствие этого стыда возникла и противоположная реакция осуждения. Осуждая оппонентов, они оправдывали своего внутреннего людоеда – ни больше, ни меньше.

Профессор Сухих (статью которого я прочитал с симпатией и интересом), в числе прочего, пишет, что «большинство читателей-почитателей не сомневаются в авторстве И. Дегена». Я не проводил серьезного исследования на эту тему, а потому скажу только о себе: я сомневаюсь. Более того: мне очень нравится версия, очищающая имя Дегена от гадкого восьмистишия, прилипшего к подошве обуви этого замечательного человека. Коренев? Пусть будет Коренев. Голосую обеими руками.
foto

Когда буквы были большими

Еще одно прекрасное стихотворение Леи Гольдберг, написанное в дождливом тель-авивском ноябре (ох, сейчас бы дождя...) 1938 года. Край высоких крыш - это, конечно, Ковно, город детства (вариант более позднего, но лучше известного русскоязычнику выражения "когда деревья были большими").

Лея Гольдберг
Большие буквы

И снова город мой дождём украден,
и в свете фонаря лишь дрожь и тишь.
Свет детских лет, чернил и мокрой пряди,
и букв больших в линованной тетради…
В краю высоких черепичных крыш.

И строк негнущихся упрямые суставы,
и гаммы скучные – не бросишь, не схитришь…
Учитель бдительный толкует про октавы,
а из меня всё рвётся стих корявый,
и строк негнущихся упрямые суставы
в краю высоких черепичных крыш.

Те гаммы и сейчас, скучны и некрасивы,
стучат седым дождём по клавишам афиш…
И снова город мой, печальный и дождливый,
большие буквы, грусть, и рифмы, и мотивы
тех дальних лет в краю высоких крыш.

(перевод с иврита Алекса Тарна)
foto

В доме молитвы

Стихотворение, написанное восемнадцатилетней еврейской девушкой, родившейся в протестантском Кенигсберге и выросшей в католическо-иудейском Ковно (с перерывом на православный Саратов).

Лея Гольдберг
В доме молитвы

Чужого бога лик, туманный и приветный,
Плеснул мне в душу сладкий тёплый яд,
Как проблеск радости в печали безответной,
Как свет Бейт-Лехемский поверх ночных преград.

Звон колоколен близких, пыл чужих молений
Зовут меня и манят с детских лет…
Как удержать от преклонения колени?
Как не предать святой отеческий завет?

Монашек искренних смиренные поклоны,
И мать, и сын в сиянии короны
Мне сердце трогают, как сладостный елей.

Но слышу шёпот предков непреклонный:
Не для тебя слеза чужой мадонны,
Не для тебя беспечность матерей!

1929

(перевод с иврита Алекса Тарна)